Из комнаты дочери доносилась музыка. Вернее, то, что она называла музыкой.

— Алиса, сделай тише, — крикнул он, не оборачиваясь.

Магнитофон не убавил громкости. Зато через минуту на пороге кухни возникла она сама — худенькая, в растянутой футболке с какой-то непонятной надписью, волосы торчат во все стороны, хотя уже десять утра.

— Пап, привет.

— Привет. Тише сделай, голова трещит. Я вчера в два ночи из Морозовска вернулся.

Алиса вздохнула, ушла, музыка стихла. Вернулась, села напротив, поджав под себя ногу.

— Пап, нам нужно серьёзно поговорить.

Евгений Афанасьевич отставил стакан. Вот этого он не любил больше всего. «Серьёзно поговорить» в устах семнадцатилетней дочери означало что-то, что ему категорически не понравится.

— Ну, давай поговорим. Что на этот раз?

— Я решила. Я поступаю на дизайнера.

Боков помолчал. Потом взял пачку Явы, выбил сигарету, закурил.

— Алис, мы это уже обсуждали. Ты поступаешь в университет. На юридический. У меня в областной прокуратуре Сергей Петрович готов ходатайство написать. С твоими оценками пройдёшь без проблем.

— Не хочу я в прокуратуру.

— А я тебя не спрашиваю, хочешь или не хочешь. Я тебе говорю — надо.

Алиса сжала губы в тонкую линию. Точно так же делала её мать, когда сердилась. Мать уже пять лет как умерла от рака, и теперь Боков кое-как справлялся сам.

— Пап, пойми, я не могу в суде. Я не могу в прокуратуре. Меня от бумаг тошнит. Я рисовать хочу.

— Рисовать, — Боков выпустил дым в потолок. — Рисовать — это хорошо. Для себя. А профессия должна быть надёжная. Ты что, не понимаешь, что в стране творится? Кто сейчас дизайнерам платит? Кому они нужны?