Это была их третья ссора за восемь месяцев. Владимир считал, потому что каждая врезалась в память, как осколок под кожу.

Вова сидел на табуретке, смотрел на нее и слушал, как она всхлипывает, уткнувшись лицом в колени.

Слово за слово. Он повысил голос. Всего лишь повысил, даже не рявкнул толком, просто сказал что-то громче обычного, с досадой. И всё. Вот тебе и слёзы.

— Слушай. Ну хватит. Ну сказал громко, с кем не бывает. Ты чего ревешь-то сразу?

Она не ответила, только сильнее зарылась в себя.

— Эй, — позвал он тише. — Ты перестань тут сырость разводить. Воды сейчас тебе принесу.

Он сходил на кухню, налил стакан воды из-под крана, вернулся. Она не взяла. Тогда он просто сел на пол рядом с диваном, прямо на линолеум, прислонившись спиной к подлокотнику.

— Ты думаешь, я не вижу? — Вова говорил медленно, подбирая слова, которые давались ему куда тяжелее, чем блатные словечки. — Я же не дурак, Ась. Ты меня боишься, что ли? Не так, как чужих на улице. А как... как будто я тебя ударить могу.

Она дернулась. Он почувствовал это спиной.

— Не ударю. И не унижу. И орать не буду. Мне проще язык себе отрезать, чем на тебя голос повысить. Но я же живой. Срываюсь иногда. Только ты пойми — это не на тебя. Это я так пар выпускаю.

— Расскажи мне давай, — попросил он без нажима. — Ты не просто так плачешь. Я вижу, когда девчонка просто обиделась. А у тебя по-другому. Скажи — тебя кто этому научил, а? Кто тебя так запугал, что ты от громкого слова в комок сжимаешься?