Когда Джек позвал меня на крышу нашего старого дома, я почувствовала тревогу — ту самую, которую нельзя объяснить логикой. Вроде бы всё было как всегда: вечернее солнце падало сквозь облака, а его рука привычно обнимала меня за талию. Мы стояли рядом, но между нами уже что-то изменилось. Я чувствовала это всем телом.

Он долго молчал. Ветер трепал мои волосы, и я чуть ближе прижалась к нему, как будто это могло остановить то, что должно было произойти.

— Нам нужно поговорить, — сказал он наконец. Голос у него был тихий, чуть глухой, как будто слова давались тяжело.

Я не ответила. Только кивнула. Потому что уже знала, что он скажет.

— Я не знаю, как правильно это объяснить… Просто… что-то внутри меня изменилось. Я чувствую, что теряю себя в нас. И, может быть, это моя вина. Может, я не должен был притворяться, что всё хорошо, когда внутри — нет.

Он не смотрел на меня. Смотрел в закат, будто искал там спасение. А я смотрела на него. Запоминала изгиб его губ, линии на руках, тень на шее от солнца. Всё, что раньше было моим — теперь ускользало.

— Ты хочешь уйти? — спросила я.

Он сжал губы. Кивнул.

— Я не хочу тебя ранить. Но хуже — продолжать делать вид, что я чувствую то же самое, что в начале.

Мир внутри меня стал тише. Даже не разбился — просто как будто выключили звук. Я не плакала. Не кричала. Только стояла, прижав руки к груди, будто хотела удержать сердце на месте.

— Я любила тебя, Джек, — сказала я, почти шёпотом.

— Я тоже. И, наверное, всегда буду… Но не так, как ты заслуживаешь.

Это было похоже на смерть. Маленькую, личную. И одновременно на освобождение. Я чувствовала, как всё заканчивается, и как внутри рождается что-то новое — боль, горечь, но и ясность. Мы больше не “мы”.

Он подошёл ближе, обнял меня. Последний раз. Его руки были тёплыми, знакомыми. Но теперь — чужими.

— Прости, — прошептал он. (Ваши действия?)