Кощей, грузный, с наколками, сидел на кухне и чистил воблу к водке. Жизнь сегодня текла размеренно, как Волга в черте города.

Хлопнула входная дверь — не так, как обычно. Не было привычного топота кед, не было крика: «Пап, есть давай!». Вместо этого — шмыганье носом и какой-то неестественный, деревянный стук в прихожей.

Кощей отложил рыбину, вытер руки о полотенце и поднялся. В коридоре, привалившись к косяку, стояла его Санька. Дочь.

Белёсая челка, мокрая то ли от дождя, то ли от слез, прилипла ко лбу. На ней была её любимая футболка, которую она добыла у какого-то спекулянта за бешеные деньги. И джинсы-варенки. Только вот на коленях джинсы были не просто порваны по моде, а разодраны в мясо. Из прорех сочилась кровь, смешанная с уличной грязью.

В руке она держала за заднюю подвеску свой скейт. Вернее, то, что от него осталось. Дека была переломлена пополам.

Кощей молча смотрел на неё. Он мало что запрещал дочери. Санька росла нормальной, слушала музыку, которую они с друзьями называли «гранж», хотя в их кругах это слово знали только сама Санька и пара её приятелей. Кощей не понимал этой чепухи, но спорить не лез. Дитё тешится — и ладно. Не наркоманка, не алкашка. Учится нормально, дома ночует. А то, что одевается, непонятно как, так это мода такая пришла с Запада.

Но сейчас он видел не модный прикид, а кровь и сломанную вещь дочери.

— Кто?

— Да так... — Санька попыталась отмахнуться, бросила покалеченный скейт в угол и, хромая, прошла в ванную. Включила воду, зашипела, когда струя попала на ссадины.

Кощей не торопясь подошел к двери ванной, загородил проем плечом.

— Сань, не темни. Я спрашиваю: кто? С кем базар был?

Девушка выключила воду и посмотрела на отца. Глаза у неё были красные, но злые. Не обиженные, а именно злые. Вся в него.

— С «Жилки», — буркнула она и потянулась за перекисью. — Их пятеро было, на проспекте паслись. Шакалы. Говорят, мол, «ты че, пацан что ли, на доске этой гонять? Иди лучше юбку надень, дура».

— А ты что?

— А я культурно послала и отошла подальше кататься. Так они догнали. Сказали, что я позорю Казань, что из-за таких, как я, молодежь портится, и мы Западом пропитались насквозь.

Александра замолчала, вытирая коленки ватой. Раны были неглубокими, но вымазались в уличной пыли.

— Скейт об колено сломали, — сказала она тихо, и вот тут у неё голос дрогнул.

Кощей закурил прямо в квартире, хотя обычно не позволял себе этого при дочери, но видеть её расстроенной не мог.

Скейт этот был для Саньки святым. Она его выменяла на его нож. Глупо, конечно, нож был трофейный, с гравировкой, но Кощей тогда только махнул рукой: «Твое дело». Она на этой доске ночевать готова была.

Он смотрел на сломанный скейт, стоявший в прихожей. Поломанная дека, погнутая подвеска. Это был уже не просто сломанный инвентарь.

— «Жилка», говоришь... — задумчиво повторил Кощей сквозь пелену дыма, — ну ниче, разберемся. Иди, давай, штаны переодень.