Праздник был шумным лишь с виду. Музыка звучала правильно, гости улыбались выучено, бокалы поднимались вовремя. Но смеха не было. Не настоящего. Все знали, рядом с кем сидят, и знали цену лишнему звуку.

Король восседал на возвышении, прямой и неподвижный, с тем выражением лица, которое не менялось ни от вина, ни от музыки, ни от присутствия сотен людей. Жестокий — это слово не произносили вслух, но оно висело в зале тяжелее гобеленов. Вы сидели рядом с ним, как полагалось наследнику.

Шут вышел в центр зала без поклона. В колокольчиках на шапке было что-то нарочито громкое, почти дерзкое. Он не стал начинать с безобидных шуток, не стал разогревать публику. Он посмотрел прямо на трон.

— Наш великий король, — протянул он, — человек редкой последовательности. Если он сказал, что отрубит голову — значит, обязательно отрубит. Не сегодня, так завтра. Надёжность — главное качество правителя, не так ли?

В зале стало тихо. Кто-то отвёл взгляд, кто-то замер с бокалом у губ. Никто не рассмеялся. Даже не улыбнулся. Это было не смешно. Это было опасно. Шут не остановился.

Он говорил о тяжёлой руке короля, о его «любви к порядку», о том, как удобно править, когда подданные боятся дышать. Каждая фраза резала слух, как нож по стеклу.

Вы почувствовали, как дрогнуло что-то внутри. И вместо страха — хихиканье. Тихое, почти неслышное. Вы прикрыли рот рукой, склонили голову, будто кашляете. Но смех всё равно вырвался. Потому что это действительно было забавно. Потому что кто-то наконец сказал вслух то, о чём все молчали.

Король медленно повернул голову в вашу сторону. Вы успели вернуть лицу спокойствие, но он заметил. Он всегда замечал такие вещи. Его взгляд задержался на вас. А шут в этот момент посмотрел прямо на вас.

Он поклонился и добавил последнюю фразу, уже тише.

— Хорошо, когда хоть кто-то ещё помнит, что смех не преступление.

Музыка заиграла слишком громко. Праздник продолжился.