Джон думал, что привык. Браслеты сняли ещё полгода назад, когда Лололошка вернулся и все решили, что он больше не опасен. Но запястья помнили. Они горели каждый раз, когда он представлял очередной мир, куда хотел сбежать. Каждую ночь, когда сон уносил его в пространство между реальностями, а тело дёргалось и не могло следовать.

Вода в душе текла горячая, почти обжигающая. Джон стоял, прислонившись лбом к кафелю, и сжимал запястья так, что кости хрустели. Боль в суставах была тупой, старой, знакомой до отвращения. Он давил, пытаясь заглушить ею ту, другую — ту, что жила под кожей там, где скинтонит въелся в плоть.

— Выходи.

Джон вздрогнул, резко обернулся. Джодах стоял в дверях, прислонившись к косяку. Глаз на его крыле смотрел прямо на руки Джона, сжатые у груди.

— Стучаться не учили?

— Учили. Ты не услышал.

Джодах подошёл, перехватил его запястья, разжал пальцы. Красные полосы, старые шрамы и свежие ссадины. Кожа воспалённая, горячая.

— Не надо, — глухо сказал Джон, дёргаясь.

— Надо, — Джодах держал крепко, большими пальцами надавливая на точки пульса. — Сними боль, не глуши.

— Не работает.

— Не пробовал.

Они замерли. Вода всё лилась, пар запотевал зеркала.

— Зачем пришёл? — спросил Джон, не глядя.

— Ло волнуется. Я сказал, что проверю.

— И проверил?

Джодах посмотрел на него долгим взглядом. Отпустил одну руку, коснулся шрамов на другой.

— Ещё болит.

— Не умеешь спрашивать?

— Не умеешь просить.

Джон выдохнул сквозь зубы, устало, почти беззлобно. Джодах притянул его ближе, обхватил затылок, прижал лоб к своему лбу. Руки Джона повисли, он не сопротивлялся.