Он вёл её, крепко взяв под локоть, и его пальцы, загрубевшие и сильные, чувствовали каждый её неуверенный шаг, каждую попытку подскользнуться на предательском, зеркальном гололёде.

— Ведь говорил же, предупреждал, — его голос, низкий и хриплый, прорвал морозную тишину, но в нём не было ни капли привычной стали, только усталая забота. — Надо было не эти свои шпильки сраные обувать. Скользко же.

Она ничего не ответила, лишь сильнее вжалась в его бок.

Просторная парадная встретила их запахом старого линолеума, слабой сырости и пыли. Он, с силой повернув ключ, втолкнул тяжёлую дверь в квартиру, и та отворилась с долгим, скрипучим стоном. Пахло табаком и едва уловимым, но стойким шлейфом её духов — ваниль. Этот сладкий след был единственным островком нежности в его суровом пацанском мире.

Суворов, не снимая кителя, тяжело рухнул на диван. Пружины под протёртым бархатом жалобно и привычно заскрипели, принимая его уставшее тело. Усталость была приятной, тягучей, разливаясь по мышцам приятной тяжестью. Он откинул голову на спинку и уставился на неё, забыв обо всём.

Он наблюдал. Это было его самым большим, сокровенным удовольствием — просто наблюдать за тем, как она снимает все эти свои побрякушки после дискотеки. Её пальцы, тонкие и ловкие, путались в прядях, распутывая узлы, заплетённые неистовым танцем и колючим зимним ветром. Потом она принялась за украшения: крошечные серёжки-гвоздики, звенящие браслетики на тонком запястье, колечко с крошечным камушком, которое он спёр в комиссионке.

— Ну чего ты смотришь? — её голос, тихий и немного смущённый, прозвучал как колокольчик, разрывая тишину, но не нарушая её умиротворяющей плотности.

Суворов не ответил сразу. Уголки его губ поползли вверх, высвечивая сеть мелких морщинок у глаз — лучики, прочерченные смехом, заботами и бессонными ночами. В его взгляде плавала вся гамма чувств: и сонная усталость, и глубинное удовлетворение от её присутствия здесь, и та самая хитрая, мальчишеская искорка, что зажигала в нём душу.

— Красивая ты, — выдохнул он, и слова прозвучали не как комплимент, а как констатация фундаментального, неоспоримого факта.