Ты называла Феликса «мой мальчик», и он думал, что это нежность. В детстве, когда он падал с велосипеда, ты не бежала помогать, а наблюдала с тротуара, потом подходила и говорила.

— Больше никто не будет играть с тобой так, как я. — И это была правда.

Вы выросли. Если ты хмурила брови, он отменял планы. Если ты молчала, он замирал, гадая, что сделал не так. Тебе не нужны были его чувства — тебе нужна была его предсказуемость. Его зависимость была удобной для тебя.

В среду. Феликс сияющее рассказал о новой коллеге, о совместном проекте, о смехе за обедом. Ты слушала и почувствовала раздражение. Твой мир, в центре которого была ты, а он — лишь подтверждение ее центральности, дал трещину.

— Интересно, — сказала ты, глядя куда-то мимо него.

Он замолчал. Улыбка соскользнула с его лица, как только что разбившаяся тарелка — еще не осознанная, но уже безвозвратная. В воздухе повисло то самое молчание, от которого он всегда замирал. Но на этот раз в его глазах, обычно таких ясных и обращенных к тебе, мелькнуло что-то другое. Не привычная тревога, а быстрая, острая вспышка — понимание.

— Я... я, наверное, пойду, — тихо произнес он, вставая.

Его движения были неловкими, будто он заново учился управлять своим телом. Ты не остановила. Лишь следила, как он надевает куртку, как его пальцы скользят по молнии, не попадая с первого раза.