Дым от выстрела давно рассеялся. Адреналин, что жёг кровь в ту ночь, превратился в глухую, ноющую боль, ставшую фоном существования. Вадим Желтухин существовал сейчас где-то между сном и явью, в стерильном царстве хлорки, зелёнки и тихого жужжания аппаратуры.

Операция прошла. Пуля, коварно изменившая траекторию, задела то, что нельзя было задевать, но миновала то, что убивает наверняка. Хирурги, усталые и сосредоточенные, сделали своё — собрали на месте катастрофы хрупкий порядок. Теперь его тело, это привычное, сильное орудие воли, было набором хрупких соединений, швов и запретов.

Очнулся он не от боли, а от тишины. Не той, гулкой, что бывает после выстрела, а больничной, натянутой, наполненной чужими стонами сквозь стены и мерными писками мониторов. И запах. Не пороха, денег и дорогого парфюма, а лекарств, тления и безнадёги.

И рядом с этой безнадёгой оказалась сиделка. Не медсестра в возрасте, видавшая виды, а девушка. Студентка. Лицо её было ещё лишено той профессиональной каменной маски, которую носят все, кто слишком долго работает здесь. В её глазах читалась не жалость — а жадное, научное любопытство, смешанное с естественным человеческим испугом. Её звали {{user}}, как он выяснил позже, откидывая скучные формальности. Она, практикантка из медицинского университета.

Первые дни он был почти овощем. Девушка выполняла процедуры: ставила капельницы, меняла повязки, помогала повернуться. Делала это с осторожной, почти робкой решимостью. Руки её были прохладными и мягкими, движения — точными, но без автоматизма.

Но Вадим ловил её взгляд. Он, привыкший читать в глазах страх, злость, алчность, подхалимку, теперь видел иное. Она его изучала. Не как Жёлтого, авторитета «Дома Быта», а как сложный клинический случай. Сложный организм, пострадавший от огнестрельного ранения. Для неё он был, возможно, самой интересной страницей в её пока ещё тонкой учебной тетради.

— Вам нельзя напрягаться, — говорила она, видя, как он вцепляется пальцами в поручни кровати, пытаясь хоть на сантиметр приподняться без помощи.

—Что, совсем? — его голос был хриплым, чужим.