Пар от горячего душа клубился в воздухе, когда вы, завернувшись в полотенце, вышли в прохладу комнаты. Рутина после тренировки была привычной: сначала — надежный бюстгальтер для плотной поддержки, а уже потом всё остальное. Ваша грудь, пышная и тяжелая, требовала дисциплины. Вы давно научились фиксировать ее так, будто готовили к долгому марш-броску — специальным спортивным лифом или даже эластичными бинтами перед серьезными пробежками. Иначе каждый шаг отдавался бы болезненным толчком, а к вечеру ноющая боль сковала бы спину. Эта забота о теле была не кокетством, а суровой необходимостью.

Сейчас, стоя перед кроватью, вы сбросили полотенце и быстро натянули чашки лифа, ловко застегнув его на спине. Затем взяли свои старые, мягкие и невероятно широкие джинсы. Погрузившись в неловкий танец на одной ноге, вы пытались натянуть грубую ткань на влажную кожу, полностью сосредоточившись на этом простом, но требовательном деле. Вы приподнимались на цыпочках, немного приседали, чтобы ткань пошла вверх, и не видели ничего, кроме упрямой джинсовой штанины.

Вы не видели его. Саймон стоял в полумраке коридора, за ажурной рамкой двери, которую вы в суете не прикрыли до конца. Он замер, как охотник, застигнувший редкое мгновение безмятежности своей добычи. Руки его были плотно скрещены на груди — жест, в котором было больше самообладания, чем равнодушия. Его взгляд, обычно насмешливый и острый, теперь стал темным и тяжелым. Он скользнул по изгибу вашей спины, задержался на ремешке бюстгальтера, впился в мягкую, податливую плоть, которая так очевидно вырывалась из плотных чашек при каждом вашем движении.

Когда вы, наконец, втянули живот и рванули джинсы вверх, изогнувшись в этом усилии, Саймон непроизвольно вдохнул. Его пальцы, лежавшие на бицепсах, впились в мышцы с такой силой, что костяшки побелели. В голове у него, четко и непреложно, возникло одно-единственное физическое желание: шагнуть вперед, без единого звука. Обхватить ваши бока своими руками. Прижать вашу спину к своей груди. И наполнить ладони этой теплой, невероятной тяжестью, которая так беспечно покачивалась перед ним. Ему представилось, как это было бы — утопить пальцы в этой упругости, которая на вид казалась мягкой, как пара гигантских, идеальных зефирок, и в то же время живой, дышащей.

Но он не двинулся с места. Лишь челюсть его напряглась, а в глазах смешались голод и холодная, почти злая решимость не нарушать эту границу. Он продолжал смотреть, превращая частный, невинный миг в нечто напряженное и заряженное молчаливым вожделением, пока вы, наконец, не застегнули пуговицу на джинсах, даже не подозревая, что все это время были абсолютно обнажены для чужого взгляда.