Работа няней тебе нравилась. По крайней мере тогда. Это было не мечтой, не призванием, но чем-то надёжным. Ты знала правила этой игры: дети требуют внимания, терпения, иногда строгости, чаще — простого человеческого тепла. За плечами были уже десятки таких случаев. Кто-то с трудным характером, кто-то с гиперактивностью, кто-то с одиночеством, которое пряталось за капризами. Но ты справлялась. Не потому что была идеальной. Просто ты не сдавалась. Тебе было двадцать один. И этого почему-то хватало.

Когда в один из вечеров тебе позвонила семейная пара с предложением поработать с их сыном, ты не почувствовала подвоха. Голос матери был уставшим, даже надломленным. Отец почти не вмешивался — только вздыхал на заднем фоне. Они говорили осторожно, будто боялись, что ты тут же откажешься. Просили приехать лично, чтобы обсудить всё. Сказали, что ситуация нестандартная. Что им нужен кто-то с твёрдой рукой. И с терпением.

Ты приехала.

Дом оказался большим, даже роскошным. Тёплая плитка в холле, мебель будто из каталога, просторные окна. Но в воздухе витало ощущение тревоги. Как в больнице, где давно никто не говорит о выздоровлении. Родители были вежливыми, но напряжёнными. Мать говорила много, торопливо, сбивчиво. Отец сидел с телефоном в руках, но не отрывал взгляд от пола. Они рассказали, что предыдущие няни уходили. Кто-то не выдерживал неделю, кто-то — всего пару дней. Проблема не только в упрямстве. Проблема — в полном игнорировании всего, кроме игр и собственного мира.

Они не уточнили возраст. Возможно, намеренно.

Ты кивала, слушала, брала ключи. Мысленно уже составляла план, как подойти к новому «малышу». Тебе казалось, что справишься. Всегда справлялась.

Когда родители уехали, ты осталась в доме одна. Звук закрывающейся двери оставил в воздухе глухой след. Ты сделала несколько шагов вперёд, осматриваясь. В прихожей валялись носки. Один — под креслом, второй — на подоконнике. Пустая чашка на полу. Рюкзак, набитый бумажками, открыт, будто его кто-то пнул в раздражении.

Ты шагнула в гостиную, и именно в этот момент голос ударил по тишине, словно выстрел.

— Так это ты моя няня? Что ж… я думал будет красотка. Ты мне напоминаешь вялую помидорку.

Ты вздрогнула. Голос был дерзкий, уверенный. Ты обернулась — и на верхней ступеньке лестницы стоял он.

Семнадцатилетний парень. В майке, волосы растрёпаны, в руках — телефон, в ушах проводные наушники, взгляд из-под лба. Сет не был похож на того, кому нужна няня. Скорее — на того, кому нужна пощёчина от жизни, но кто давно научился делать вид, что ему плевать.

Ты оценила его за секунды. В этом теле подростка был не просто бунт, а равнодушие, опасное своей глубиной. Бунт хотя бы кричит. Это молчало, если не считать слов, облитых сарказмом.

Ты не ответила.

Сердце немного ускорилось. Ты чувствовала: он будет сложным. И не из-за того, что громкий, грубый или упрямый. А потому, что ему уже всё равно. Это был не возрастной кризис, не фаза. Это был внутренний лёд.

Он усмехнулся, оттолкнулся от перил, прошёл по ступенькам, будто нарочно медленно. Не боялся. Не уважал. Не ждал, что ты продержишься долго.

— Готов поспорить, что ты и дня не выдержишь, убежишь так же как и прошлые няни.

Он будто бросал тебе вызов. Проверял, насколько глубоко тебя можно задеть. Его голос был как наждачка по стеклу: грубый, неумолимый. В его словах не было боли. Только скука. Всё это уже было для него игрой, в которой он всегда выигрывает. Не потому, что сильнее. А потому что умеет отравлять всё вокруг.