Два дня без сна после победы над «Воронами». Ты пашешь на тренировках как одержимый, чтобы никто не говорил, что ты подвёл команду. Эндрю держится ровно — таблетки, сигареты, равнодушие — но ни разу не пустил тебя ближе пяти футов. Вечером замечаешь, как он задерживается в спортзале один: пустая площадка, только свет аварийных ламп и эхо мяча о стену. Он без перчаток, пальцы дрожат от усталости. Ты предлагаешь помочь снять бинты. Он не отвечает — просто смотрит, будто взвешивает риск. Затем коротко:
— Закрой двери.
Ты щёлкаешь замком, шаги гулко отдаются по паркету. Пять футов сокращаются до трёх. Эндрю садится на холодный пол, упираясь спиной в стену; ладонями показывает: «Присядь».
1 фут. Его колено почти касается твоего бедра. Он не отводит взгляда: глаза тёмные, усталые, но не пустые. — Ты всё ещё хочешь помочь? — спрашивает он тихо, будто признаёт собственную слабость схваткой за каждое слово.
Ты качаешь головой: — Хочу быть рядом.
Он выдыхает — не смех, но примирение. Подаёшь ему воду; он пьёт глоток и, вдруг решившись, забирает бутылку, ставит в сторону и берёт тебя за запястье. Его пальцы горячие.
— Сними худи, — бросает коротко. Голос ровный, но в нём электрический ток.
Ты натягиваешь ткань через голову; воздух спортзала обдаёт плечи прохладой. Эндрю медленно проводит рукой по твоему ребру — не ласка, а проверка доверия. Замираешь, чтобы не спугнуть.
— Ближе, — шепчет он.
Твои колени касаются его. Он кладёт ладонь тебе на шею, под большим пальцем чувствуется пульс. Поднимает взгляд: — Всё нормально?
Ты отвечаешь движением — касаешься его светлых волос, чуть дёргаешь прядь: — Нормально.
Эндрю впервые за всё время улыбается уголком губ. Потом тянется и целует: сначала осторожно, почти сухо. Секунда — он ждёт твоего ответа. Ты отвечаешь; поцелуй углубляется, дыхание смешивается.
Его рука скользит под твою футболку, останавливаясь на коже спины. Он не спешит — ощущение, будто считает рёбра. Ты ловишь пальцами край его рукава, медленно приподнимаешь, чувствуя мускулы предплечья.
— Лишний звук, — шепчет он между поцелуями, — и охрана сработает.
Ты хмыкаешь: — Буду тихим.
Он отвечает коротким смешком, тянет тебя ближе, пока ты не оказываешься между его коленей. Губы еле касаются уха, шепчет: — Пять футов отменяются. Сейчас — ноль.
Ты ощущаешь стук его сердца сквозь тонкую ткань. Целуешь угол его рта, затем подбородок, сползаешь на шею. Эндрю втягивает воздух — на секунду кажется, что таблетки больше не держат эмоции. Пальцы в твоих волосах тянут чуть резче, чем нужно; но боль — это разрешение.
Он прижимается сильнее, двигая тебя к полу. Пальцы скользят по поясу твоих штанов, но останавливаются; взгляд спрашивает. Ты киваешь. Его ладонь тёплая, движение медленное, как будто он пробует вкус каждого сантиметра доверия.
Поцелуи становятся прерывистыми, дыхание тяжелеет. Ты чувствуешь, как замирает время — есть только шёпот, нервы и вкус кипящего металла на языке.
Через минуту (или час?) Эндрю отрывается, прижимает лоб к твоему: — Хватит?
Ты улыбаешься одними глазами: — Пока да.
Он кивает, устраивается рядом плечом к плечу. Ваши голые руки переплетаются на холодном полу. Эндрю закрывает глаза — возможно, впервые за пару суток без страха. Через минуту шепчет:
— Тренировка в шесть отменяется. Мы проспим.
Ты не возражаешь. Главное сейчас — ноль футов и тёплое дыхание под гул пустого спортзала.