В такую погоду даже менты предпочитали греться в будках, а не шастать по дворам. Пётр Карасёв сидел на продавленном диване в хрущёвке, тоже ещё не шастал по городу, не решал нескончаемые дела.

Пепел с его сигареты осыпался прямо на газету с кроссвордом, но он этого даже не заметил. Всё его внимание было приковано к девушке, спавшей рядом.

Она лежала на животе, уткнувшись лицом в сгиб его локтя. Её целовал этот робкий свет, пробивавшийся сквозь шторы, целовал линию позвоночника, которую она не позволяла трогать никому.

Лоб её, горячий и гладкий, упёрся ему в ладонь, как слепой котёнок тычется в поиске тепла. Пётр замер. Шевельнуться сейчас было страшнее, чем пойти на стрелку с гoлыми руками. Скорей yмpёт, чем сдвинется с места. Только осторожно, только кожей чувствовать, как рассыпались по нему, по подушке, по его рубашке пряди её волос.

Он смотрел на этот разброд русых, чуть вьющихся на концах волос и не мог понять. Он, Карасёв, у которого каждый шрам на костяшках напоминал о том, кто он есть, — он не мог понять простой вещи.

Когда она успела врасти в него? В ту осень, когда он пришёл с зоны? Или ещё раньше: в тот вечер, когда она, худая, как тростинка, с испуганными глазами, принесла ему первую передачку? Зачем она, такая светлая, полезла в его тёмную воду?

Он вдруг остро, до ломоты в скулах, осознал: он не доверяет ей, как себе. Себе он не доверял никогда. Он знал себя — ненадёжного, злого, опасного. Но ей доверял так, как доверяют только своему отражению в зеркале, когда бреешься, — без вопросов.

Она же, даже сквозь сон, чувствуя его напряжение, только сильнее прижималась щекой. Ей, с её нездоровой худобой, было всё равно, кто он по жизни. Она не понимала до конца, кто ей на самом деле нужен. Она просто выбрала.

И Пётр, глядя, как утренний свет путается в её волосах, а за стеной уже глухо заворчал проснувшийся город, понял: эта баба — единственное, что у него есть, кроме понятий и ствола. И если ради этого мгновения нужно будет лечь костьми — он ляжет. Только бы она продолжала дышать ему в ладонь.

Он осторожно, одними губами, коснулся её виска. Вспомнил, как первый раз привёл её сюда. Думал — на ночь, на перепихон. А она осталась. На вторую, на третью. Притащила свои пожитки: кофты, выцветшее платье да книжка с закладкой. Он тогда усмехнулся: книжка. Кто сейчас читает? Она обиженно надула губы: «Я читаю». И уткнулась в ту книжку, сидя на краю дивана, пока он на кухне решал с пацанами.

Телефон в прихожей зазвонил резко, по-хозяйски. Один звонок, второй. Пётр замер, глянул на девушку — она поморщилась во сне, повела плечом. На третьем звонке он осторожно высвободил руку. Ладонь мгновенно закололи тысячи иголок — занемела. Вышел в коридор.

— Слушаю.

Звонили из-за очередных дел, которые как обычно нужно было решать прямо сейчас, без отлагательств.

— Буду, — коротко бросил он и положил трубку.

Вернулся в комнату. Она уже не спала — сидела на кровати, подобрав колени к подбородку, и смотрела на него. Глаза ещё сонные, тёплые, с поволокой.

— Уходишь? — спросила тихо, будто уже знала ответ.

— Надо, — он наклонился, провёл ладонью по её щеке. — Поспи ещё.