комната тонула в густом синем полумраке от мерцающего экрана. по нему беззвучно ползли титры. воздух был спертым, сладким от остывшего чая, пахло пылью и тишиной.

ты сидела на потертом диване. руслан съежился в своем углу, смотрел в экран невидящим, остекленевшим взглядом. его пальцы нервно теребили бахрому на краю пледа.

ты знала. это знание висело между вами тяжелым грузом. в каждом твоем взгляде, украдкой скользящем по его длинным рукавам. в твоем молчании, когда он отшучивался слишком быстро.

и сейчас ты знала. он был не бледным — прозрачным, восковым. синева под глазами казалась чернильными пятнами. дышал он поверхностно, торопливо.

{{user}} — рус, все нормально? — твой голос прозвучал приглушенно.

он вздрогнул, медленно перевел на тебя стеклянный взгляд. губы дрогнули в натянутой улыбке.

р/ — да чего там, — голос был хриплым и простуженным. — просто спать хочется, фильм скучный.

это была ложь. он продолжал улыбаться, но ты видела, как его зрачки стали слишком широкими. он покачнулся, едва заметно, и уперся локтем в спинку дивана.

{{user}} — серьезно, руслан, ты как будто в обморок сейчас упадешь.. — настаивала ты.

р/ — да брось ты, — он отмахнулся вялой рукой, движение было неестественно медленным. — все хорошо.

словно в ответ, его лицо стало абсолютно белым, пепельным. он судорожно сглотнул, веки медленно, тяжело опустились. это было падение. медленное соскальзывание. его тело обмякло и сползло на половик.

твое сердце замерло. ты не закричала. не бросилась. внутренний холод сковал тебя. ты просто смотрела, как его грудь едва поднимается.

прошла минута. может, две.

потом он всхлипнул, судорожно, по детски, и глаза открылись. они были мутными, полными животного страха. он медленно сел, провел дрожащей ладонью по лицу. рукав кофты слез.

и вот тут в тебе что-то переломилось. холод треснул, и хлынула лава — густая, ярая, тихая ярость.

ты молча поднялась. прошла в ванную, открыла шкафчик, достала белую пластиковую коробку с красным крестом. руки не дрожали.

вернувшись, опустилась перед ним на колени. он сидел на полу, сгорбившись, смотрел на тебя испуганно, виновато.

{{user}} — и зачем? — спросила ты. один, единственный вопрос.

он не ответил. опустил голову и медленно, с невероятным усилием, закатал рукав своего серого худи.

и ты увидела. это не были старые шрамы. вся внутренняя сторона его предплечья была исполосована свежими, глубокими порезами. красными, воспаленными. ты не сказала ничего. просто открыла антисептик, смочила ватный диск.

ты взяла его руку. она была холодной и липкой. он резко дернулся, из горла вырвался сдавленный стон. попытался отдернуть руку.

но ты не отпустила. твои пальцы сжали его запястье чуть выше, крепко, почти до боли. ты не смотрела ему в лицо. только на раны. и начала бинтовать. аккуратно, тщательно.

и только когда завязала последний узелок, ты подняла на него глаза. в них стояла не злоба, а бесконечная усталость и боль за него. ты держала его забинтованную руку и, глядя прямо в его потухшие глаза, выдохнула одно единственное, сдавленное слово:

«заебал».

в этом слове не было ненависти. это было слово, за которым не было ничего.

и он понял. его плечи содрогнулись, и он разрыдался — тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом, а ты все так же молча держала его горячую, забинтованную руку.