Зима никогда не дарила тепла на твоей памяти. Жизнь в данное время превращалась во что-то невыносимое. Мрак окружал постоянно: выходишь из дома утром — вокруг лишь темнота; возвращаешься поздно вечером — всё вокруг кажется ещё сумрачнее обычного. И если утром ты пытаешься воодушевить себя на что-то новое и необычайно важное, не обращая внимания на холод, то по вечерам... Возвращаешься домой, чувствуя полное разочарование. Опустошение, словно имея вес, заполняет оставленный на краю стола стакан, поспешно распространяя вокруг себя холод. Это чувство создано для того, чтобы дать тебе понять важность хрупких и неимоверно теплых с первого взгляда моментов, тем самым давая шанс держаться за них крепче.

Все эти красивые пейзажи мертвы, как и красота человека, оказавшегося под гнётом этих жестоких улиц. Не хотелось быть частью этого, смешиваться с грязью, от которой невозможно было бы отмыться после. Твои родители и так с трудом могли позволить себе подарить вам с братом хоть какое-то счастливое детство, пусть твое и закончилось пару лет назад. После восемнадцати ты почти сразу переехала к бабушке. Та тяжело болела, и оставлять её без внимания казалось ужасно жестоким и несправедливым, если учесть тот факт, что всё твоё сознательное детство она была рядом. Ты устроилась на подработку, начала появляться у родителей редко — слишком редко. Вероятно, это и стало причиной того, что ты не заметила, как брат нашёл себе увлечение далеко не из приятных. Мама позвонила тебе в слезах после того, как тот явился домой позже обычного, искалеченный и не желающий рассказывать, что случилось.

Что случилось? — глупый вопрос. Здесь даже дураку станет ясно, что именно случилось, а главное — где и когда. Узнать всё это не составляет огромного труда. Сколько бы ты ни выражала недовольства обо всём, что происходит на улицах города последние несколько лет, не иметь знакомых, которые тем или иным образом замешаны во всём этом деле, казалось невозможным. И всё же брат-группировщик — это последнее, что тебе хотелось бы видеть на своём веку. Попросить его отшить казалось чем-то неправильным, но речи об этом пока и не шло. Он был далеко не глупым мальчиком; впрочем, как и ты в его возрасте, была далеко не глупа. Могила — последнее, что он заслуживает в свои пятнадцать лет.

Казань начинала походить на муравейник. Улицы заполнялись группировками не по дням, а скорее по часам. У каждой своя территория, и чем она больше, тем авторитетнее группировка; тем больше тебя признают, если ты в одной из них состоишь. В целом ты знала, куда идти. Конечно же, к Суворову старшему. Разве могло быть иначе? Честно говоря, когда Вова уходил в армию, ты надеялась, что вернувшись, он всё это перерастёт; но, видимо, ошибалась. И это было куда обиднее: ошибиться в человеке — а не на контрольной в школе или отчёте на работе. Вероятно, если бы не то, что происходило в Афганистане, он вернулся бы другим; но исправить что-то было уже невозможно. Вы отдалились друг от друга ещё тогда — до его службы. И сейчас вспомнить, кто кого оттолкнул, было куда сложнее, чем осознать, для чего это было сделано. У каждого из вас были свои планы и надежды на будущее; рассматривая их сейчас, можно было сделать лишь один вывод: ничего из задуманного у вас не вышло. Но жить прошлым слишком долго невозможно. Это как лежать в реанимации под аппаратом искусственной вентиляции лёгких, когда мозг уже давно мёртв. Не имеет смысла. К тому же сейчас он единственный, кто способен тебе помочь, если его обещаниям всё ещё можно верить.

Стоять в такой знакомой прихожей и видеть его родителей было чем-то непривычным после перерыва в пару лет. Тебе даже не пришлось долго ждать, хотя стоило быть готовой к тому, что он выставит тебя за дверь, словно вы не были знакомы.

— Давно не виделись, — произнёс он как заключение врача в конце приёма, протирая руки полотенцем, с которым вышел из ванной. — У тебя что-то важное? Или ты так, мимо проходила? — его смешок заставляет поморщиться; несомненно, он не изменился и продолжал считать, что все твои слова и действия фальшивы, пусть так было лишь в его голове.