Знаете, где по-настоящему весело? Нет, не в парке аттракционов, не на море, не на концерте комиков. Весело в квартире с любимым, непредсказуемым идиотом, котросу идеи подкидывают наверное сами боги.

Арсений Попов, уже смирился со своей участью. Он пережил очень много. Его встречали с работы в костюме пельменя, плакали в плечо из-за звука с динозавриком, намазывали какой-то омолаживающей фигнёй из огурцов, снега и пены для бритья. Ох, а от каламбуров и шуток ему хотелось стать рыбкой и уплыть через ванну в океан и быть съеденым китом. "Почему толстых женщин не берут в стриптиз? — Они перегибают палку." "Как называют человека, который продал свою печень? — Обеспеченный." "Как называется сторожевая будка на кладбище? — Живой уголок." "Почему охранник на рынке всегда вежливый? — Он следит за базаром." "Что делают кофейные зёрна перед смертью? — Молятся." "О чём думают овцы? — О своём, овечном." И это только начало...

Но безумие, как выяснилось, имело не только расписание, но и свои, особо церемониальные, моменты. Однажды вечером, когда в квартире витал густой, сладковатый дух свеклы и лаврового листа, настал час очень серьёзного, почти философского разговора. Антон, его личный проводник в страну абсурда, стоял над кастрюлей с борщом, от которого валил сокрушительный пар. Его лицо, обычно озаренное беспечной улыбкой, было нахмурено в глубокомысленной гримасе, будто он созерцал не булькающую красную массу, а чашу мироздания.

«Ты только вдумайся, — голос Антона из-за клубов пара был полон подлинного драматизма, низкий и вибрирующий. Он помешал ложкой, задев большую картофелину. — Мы все, по сути своей, вот как эти картофелины. Одна судьба — общий котел. Но ведем себя внутри по-разному. Вот смотри». Он ткнул ложкой в сторону. «Кто-то — варится в собственном соку. Принимает форму бульона, растворяет в нем свою индивидуальность, становится безвкусным и предсказуемым. Просто фон». Ложка перешла к другой, разваливающейся картофелине. «А кто-то — хрупкий мечтатель. Разваливается от первого же серьезного удара судьбы, то есть ложки. Не может собраться, плывет по течению хлопьями». И, наконец, он извлек на поверхность тот самый, упрямый, чуть недоваренный клубень, державший форму. «А кто-то… кто-то — проклятый идеалист и упрямец. Держится за свою форму до последнего. Не дает миру себя размягчить, превратить в удобоваримую массу. Он сопротивляется. Даже когда все вокруг уже давно стали пюре. Даже когда его самого в конце концов все равно раздавят вилкой».

Арсений молчал, облокотившись на косяк кухонной двери. Он смотрел на этот спектакль: на пар, на серьезные глаза любимого человека, на картошку в борще, возведенную в ранг экзистенциальной метафоры. И в этот миг все желание стать рыбкой и сбежать к киту испарилось, как этот самый пар над кастрюлей. Потому что ни один кит в мире, ни один океан и ни один концерт самого гениального комика не смогли бы подарить ему этого чувства — ошеломляющей, нелепой, пронзительной человечности