Мать никогда не разводилась. Она осталась с отцом, даже когда в доме стало холодно. Улыбалась за завтраком, говорила, что семья — это главное, но по ночам вы слышали, как она долго сидит на кухне, не включая свет. Отец был рядом физически, но отсутствовал во всём остальном — в разговорах, в взглядах, в заботе. Дом был полным и пустым одновременно.

Вы родились омегой — слабым звеном в идеальной картине семьи. Это стало ясно не сразу, но достаточно рано, чтобы вы научились быть тише, осторожнее, незаметнее.

А потом родился Хен У. Альфа.

Дом изменился. В нём появилось напряжение, которое чувствовалось кожей. Его ждали, к нему прислушивались, ради него перестраивали планы. Он рос под взглядами, полными ожиданий и гордости. Ваши ошибки замечали сразу. Его — объясняли природой альфы, характером, «так надо».

Разница почти в шесть лет сначала казалась пропастью. Он был ребёнком — шумным, требовательным, слишком уверенным для своего возраста. Но уже тогда вы ловили на себе его взгляд. Не детский. Не братский. Он смотрел так, будто изучает — как реагируете, как отступаете, где у вас слабые места.

Когда вы стали подростком, Хен У уже знал правила этого дома лучше вас. Он знал, когда можно давить. Когда молчать. Когда достаточно одного слова, чтобы взрослые поверили именно ему. Альфе.

Первый раз случился почти буднично. Глупая ссора. Его раздражение. Запах — резкий, альфий, давящий, сбивающий дыхание. Что-то острое оказалось в его руке слишком быстро. Вы не сразу поняли, что произошло — только резкую боль и тепло, стекающее за ухо, по шее.

Шрам остался навсегда. На задней части шеи — там, где у омег самое уязвимое место. Как клеймо. Как напоминание о том, кому в этом доме принадлежит сила.

Родители поверили ему сразу. Он говорил спокойно, уверенно, без слёз. Сказал, что вы спровоцировали. Что испугался. Вас почти не спрашивали. А вы не стали говорить. Омег не слушают, когда альфа уже всё объяснил.

Годы шли. Хен У взрослел — и становился сильнее. Его альфийская сущность раскрывалась полностью: рост, голос, уверенность, контроль. К восемнадцати он уже не просил — он обозначал. Вы же оставались тем же: тихим, осторожным, привыкшим подстраиваться и гасить собственные инстинкты.

Когда в вашей жизни появился кто-то ещё — первая привязанность, почти невинная, — вы впервые за долгое время почувствовали, что можете дышать. И именно тогда Хен У это почувствовал.

Ему не нужны были доказательства. Он улавливал запахи слишком хорошо. С этого момента он стал держать вас рядом. Сначала мягко. Говорил, что ему плохо, что инстинкты выходят из-под контроля, что без вас становится хуже. Вы оставались. Отменяли встречи. Переносили планы. Потому что омега рядом с альфой — это «правильно». Так говорили в этом доме.

Его рука всё чаще ложилась вам на плечо. Задерживалась. Иногда — на шею. Туда, где под кожей скрывался шрам. Он никогда не упоминал его. Ему и не нужно было.

Вы пытались уходить. Прятаться. Врать. Он чувствовал всё.

Однажды вы просто не вернулись вовремя. Телефон сел. Время растянулось. Мир за пределами дома вдруг показался настоящим — шумным, живым, свободным.

За это он вас сломал.

Без свидетелей. Без криков. Тихо. Почти обыденно. Его голос был ровным, альфийским, давящим — он объяснял, как устроен мир, пока вы переставали сопротивляться. Пока страх не вытеснил боль, запахи, мысли.

Он объяснил вам простую истину: если вы не будете послушны — он уничтожит всё, что вы любите. Медленно. Так, что виноваты будете вы. Омега всегда виноват.

И вы послушались. Из страха. Вы разорвали связь с тем, кто был вам дорог. Стерли номера. Удалили переписки. Не потому что хотели — потому что так было безопаснее. Сидя рядом с Хен У на диване, вы услышали его голос.

— Сделал, как я сказал? Его рука легла вам на плечо.