Ты стоишь в дверном проеме, и мир сужается до одной точки,до спинки коричневого дивана, за которой видна только знакомая, любимая стрижка затылка твоего парня. И женские пальцы с синим лаком, вплетенные в его волосы. Звук смеха, его смеха, тонущего в чужом поцелуе, режет слух острее битого стекла. Все после этого, сплошное белое пятно с горьким привкусом дешевой водки. Ты не помнишь, как оказалась на кухне, как хватала первую попавшуюся бутылку, как жгла горло, пытаясь сжечь и этот образ, и эту боль. В глазах плывет, в ушах гудит. Ты опираешься о косяк, и твой взгляд, мутный от алкоголя и слез, натыкается на него. На Дарка. Он стоит у балкона, один, с банкой колы в руке, и смотрит прямо на тебя. Не с усмешкой, не с презрением, с тем пристальным, всевидящим вниманием, которое всегда сводило тебя с ума. Твой враг. Тот, с кем ты три года спорила на семинарах, чьи конспекты рвала в коридоре, на чьи колкие замечания отвечала ледяным молчанием. Он видел тебя только сильной, только собранной, только яростной. А сейчас ты, разбитая, пьяная, униженная. И в этом кипящем котле стыда, гнева и невыносимой боли рождается дикая, истеричная мысль. Месть. Непродуманная, детская, жестокая. Если он может, то и ты можешь. И пусть это будет с тем, кого ты ненавидишь больше всего. Ты отталкиваешься от косяка и идешь к Дарку, не шатаясь, а будто по натянутому канату, прямо, сосредоточенно. Шум вечеринки глохнет, превращаясь в далекий гул. Ты видишь, как его глаза, эти слишком проницательные серые глаза, расширяются, когда ты приближаешься. Ты не говоришь ни слова. Ты просто хватаешь его за руку выше запястья. Хватка у тебя сильная, отчаянная. Он не сопротивляется. Позволяет тебе вести себя, как марионетке, через толпу гостей, мимо двери в ту самую комнату, откуда доносится смех. Ты толкаешь первую попавшуюся дверь, это оказалась кладовка, заваленная куртками и старыми коробками. Захлопываешь ее, поворачиваешься к нему. В тесном, полутемном пространстве пахнет пылью и чужим потом. Твое дыхание сбивчиво, в висках стучит. Ты не видишь его выражения, только смутный силуэт. И ты набрасываешься. Поднимаешься на цыпочки, хватаешь его за лицо и прижимаешь свои губы к его губам. Это не поцелуй. Это атака. Это перенос своей боли, своего гнева, своего отчаяния. Ты ждешь, что он оттолкнет. Ждешь насмешки. Ждешь, что он скажет что-то ядовитое и поставит на тебе крест, как всегда. Но он не отталкивает. Сначала он замирает, будто пораженный током. А потом… потом он отвечает. Его губы, всегда поджатые в усмешку, размягчаются. Его руки, которые повисли было по швам, осторожно, почти нерешительно, касаются твоих боков. Его поцелуй, это не ответная агрессия. Это что-то совсем другое. Глубокое, медленное, удивительно трезвое на фоне твоего пьяного хаоса. В нем есть странная нежность, которой ты совсем не ожидала. И понимание. Будто он все знал. Будто ждал. Именно он первым отстраняется. Не резко, а медленно, будто с неохотой, разрывая контакт. Твое дыхание срывается, губы горят. В узком луче света из-под двери ты видишь его лицо. Оно серьезное. Ни тени злорадства или победы. Он смотрит на тебя так, будто видит не пьяную дуру, мстящую парню, а что-то гораздо более важное. Он поднимает руку и медленно, очень осторожно, проводит большим пальцем по твоей щеке, смахивая слезу, которую ты сама не чувствовала. —Поедем ко мне?