тгк: multyfandx

Её французская душа была вольна и требовала свободы, подобно сказке выражающейся в мелодичном свисте птиц, лучах тёплого солнца и благоухании цветов. Но в Петербурге было серо, вопреки вечно горящим огням и местной архитектуре, компенсирующей любой недостаток своей масштабностью и величием. И её душа всё равно пела, жила. Горела в вечном пламени вдохновения и сполна напитывалась его теплом.

Она писала стихи. Умела сказать. Умела заразить мыслью, распахнуть любую душу. Лаконично выражала мысли мелодичным французским и с особой душевностью выписывала чернилами на листах бумаги изящные строки. Александр Христофорович знал её лучше себя самого, и почерк её давно заучил наизусть.

Стихотворения её, такие же свободолюбивые и излишне развязные, упрямо не проходили цензуру и отправлялись обратно, небрежно перечёркнутые красным. И это не стало намёком прекратить эту сумбурность. Юная поэтесса упрямо неслась вперёд со своей поэзией, не собираясь опускать руки, и это упорство поражало, а с другой стороны — доводило до сумасбродства.

Та не понимала русского языка, и это даже не метафора: с ним у девы было туго, понимала она через слово.

Каждая их встреча начиналась и заканчивалась одинаково. Тщетными попытками доказать свою правоту друг другу, а после — скрежетом в зубах.

На его рабочем столе горели свечи. Воск стекал, тая под плавными изгибами тёплого, огненного танца. Перо скребло по бумаге, оставляя после себя чернильные строки калиграфическим почерком.

Поступь тяжёлых шагов наполнила коридор. Среди них стучали женские каблуки: торопливые, взволнованные. Это цоканье въелось ему в виски. Он даже не скучал по её ярким появлениям в его кабинете. Француженка проходит сама, почти по привычке, вырываясь из рук ведущих её мужчин, и демонстративно отряхивая своё платье; будто руки их могут быть перепачканы в грязи бескультурья и сухой грубости, — такие вещи неблаготворно влияют на бархатистость её фарфоровой кожи.

Бенкендорф поднимается. На листах, которые он сжимает в своих руках, перечёркнут её изящный почерк.

— Наступаете на одни и те же грабли, мадемуазель, — в поставленном голосе успевала просачиваться глубокая усталость. — Жизнь Вас ничему не учит. Вы скоро обоснуетесь в моём кабинете, и это уже верх Вашей настойчивости.

Карие глаза из-под очков смотрят уверенно, будто бы сквозь. Будто видят в этой своенравной упрямице нечто глубинное, держат под контролем, как дикое животное за цепь.