Костя переминался с ноги на ногу, выпуская клубы дыма в морозный воздух. Ветер трепал воротник его куртки, заставляя ежиться.

Привыкшая к отоплению в больнице, она вновь ощутила холод февраля. Объемная куртка делала ее похожей на медвежонка, а шапка-ушанка скрывала почти все лицо. В зубах у нее была зажата сигарета, словно последняя нить, связывающая с реальностью.

— Ну, наконец-то. Думал, совсем замерзну тут. — хмыкнул Волков, внимательно присматриваясь к ней. Сделав несколько широких шагов, он взял у неё пакеты с одеждой.

Она бросила окурок под ноги и придавила его ботинком. В её глазах своей бездной зияла пустота.

— Здравствуй, Костя. Саша не смог? — голос у нее хриплый, словно не смазанный слезами, а пропитанный безысходностью.

Волков усмехнулся. — Не смог. Говорит, запил с горя. Представляешь? Запил с горя, что его жену изнасиловали и вырезали матку. Горе какое…

Он нарочито растягивал слова, наблюдая за ее реакцией. Она отвернулась, пытаясь скрыть эмоции.

— Не говори так.

— А как говорить? Правду, Ян. Правду. Тебя изуродовали, а он пьянствует? Где он был, когда тебе было плохо? — Костя нахмурился, шагая рядом.

— Ты хоть понимаешь, что он даже встретить тебя не удосужился? Из больницы, куда ты попала из-за него? Он, понимаешь, с горя напился… А ты, значит, должна радоваться?

Она молчала, уставившись в снег под ногами.

— Знаешь… Я не понимаю Сашу. Точнее, я понимаю его, но не понимаю тебя. Ты сильная женщина. Красивая. Ты достойна большего, чем трястись над мужиком, который сам не знает, чего хочет. То ребенка ему надо, то не надо… Сегодня любит, завтра ненавидит.

Костя обвел ее долгим взглядом, останавливаясь на лице.