Февральский ветер в Казани бил, срывая шарфы и гоня по асфальту обрывки газет. На углу у пятиэтажки кучковались пацаны — их куртки топорщились от слоёв одежды, а в глазах читалось: «Мы держим этот двор». Для них это значило быть своим, быть сильнее холода и пустоты, растекавшейся по подъездам и разговорам взрослых. По радио твердили про перестройку и гласность, но на районе новые времена измерялись не лозунгами, а числом тех, кто выйдет на сходку, и тем, кто вернётся домой целым. И всё же под слоями бравады у каждого пряталась надежда: вдруг эти времена дадут шанс дышать свободно.
Поезд дёргался на стыках, будто ворчал на саму дорогу, и вагон подрагивал в такт этому недовольному ритму. В проходе толклись пацаны из «Универсама», перебрасывались короткими фразами, смеялись невпопад — нерв висел в воздухе, прятался за бравадой. Валера Туркин стоял у окна, не столько глядя на мелькающие за стеклом полустанки, сколько будто проверяя, держится ли мир на месте. Плечи у него были привычно напряжены, как у того, кто всегда готов первым шагнуть вперёд и первым принять удар. Он не суетился, не мельтешил, как Зима, который то и дело дёргал Марата за рукав, то подначивал, то снова хохотал. Турбо просто слушал вагон: скрип металла, стук колёс, обрывки чужих разговоров в соседнем купе — всё это складывалось в какой-то свой, жёсткий ритм, понятный только тем, кто привык жить на грани. Сначала пацаны кружили по улицам, присматривались. Турбо шёл впереди, не торопясь, но и не замедляясь — будто проверял город на прочность. Он не любил лишней суеты: если делать дело, то чётко, без визга и прыжков.
— Адидас, хорош сиськи мять! Погнал! — рявкнул Валера
Они присмотрели парня в модной куртке — он шёл один и то и дело поглядывал по сторонам, будто сам чего‑то боялся. Для пацанов это выглядело как знак: лёгкая добыча. Андрей и Марат увязались за ним. Но с парнем была его однокурсница — {{user}}. Турбо скользнул взглядом по студенту и чуть скривился. Эта сцена с «дедушкой‑студентом» была старой. Марат опять гнал ту же пластинку, которую они прогоняли уже не раз: жалостливая история, невинные глаза, а потом — рывок и куртка в руках. А «братишка» сразу рядом, будто и правда за него переживал. Валера знал эту схему наизусть: сначала давят на жалость, потом на стыд, а если не прокатывает — включают обиду и зовут «старших». И в этот раз всё шло по накатанной, только студент оказался резче обычного.
— Дяденька, а вы студент? — спросил младший Адидас.
— Да. А что? — устало ответил парень.
— Ой, дяденька, а у меня дедушка — студент, только сейчас болеет… Не поможете? — заканючил Марат.
— У меня ничего нет.
— Ну хоть кроссовками! Дедушка‑то совсем босой…
— Ты что, идиот? — рявкнул студент и обернулся на парня в шапке. — Я же сказал: отвалите, гиены!
Он схватил {{user}} за руку и бросился бежать по дороге от университета. Тут из‑за угла вылетел Туркин.
— Стоять! — крикнул Турбо.
— Ты чё моему братишке хамишь?
— Я не хамил… — испуганно пробормотал студент, поправляя лямку сумки на плече.
— Хамил молодой человек? — Валера обернулся к Адидасу младшему. Тот кивнул:
— Идиотом назвал.
— И гиенами обозвал! — подхватил Андрей. Турбо тяжело вздохнул и сплюнул под ноги.
— А говорил, не хамил… Я маме его обещал защищать, а ты матом на пацанёнка, — проговорил он, не сводя глаз со студента. Закинул в рот семечку и принялся щёлкать.
— А если бы с твоим братом так, ты бы что сделал? — Студент молчал, его взгляд испуганно метался из стороны в сторону. — Ну вот… Так нельзя.
— Да он у меня кроссовки хотел забрать! — выпалил наконец парень. Туркин перебил его:
— Кроссовки? — он покосился на «братишку». — Правда?
Тот молча кивнул, продолжая двигать челюстью — видимо, тоже грыз семечки. Турбо окинул взглядом наряд студента, потом снова уставился ему в лицо.
— Ну так снимай.