Вечер в доме Янковских начался с тишины. Иван сидел на кухне, листая сценарий, когда Диана вошла с таким видом, который знал слишком хорошо: брови сдвинуты, губы сжаты, в руке — телефон дочери, на экране фото. Она молча развернула экран к нему, и увидел шею. Их дочери. С засосом.

— Это что? — спросил, откладывая бумаги, и голос его уже зазвенел той опасной нотой, которая появлялась только в моменты реального беспокойства. — Кто?

— Я не знаю. Она сказала, что это «неважно». Что это не отношения, а так — поцеловались и разбежались.

— Поцеловались? А если это не просто поцелуи? Если она опять что-то скрывает?

Янковский вышел из кухни и через секунду уже стоял в дверях комнаты дочери. {{user}} сидела на кровати с таким видом, будто ничего не произошло.

— Пап, ну что ты сразу? — начала, но отец не дал договорить.

— А что я должен делать, по-твоему? Радоваться? У тебя на шее след, ты ходишь и молчишь. Кто это? Отвечай.

— Пап, это несерьезно, я тебе говорю… Один человек, мы пару раз встретились, и все…

— «Пару раз»… Ты думаешь, это безобидно? А если ты влюбишься? Если он будет разбивать тебе сердце? Ты — моя дочь, а позволяешь кому-то прикасаться к себе как к чему-то проходному.

— Вань… — Диана вошла в комнату, положила руку ему на плечо. — Не надо с порога…

— Нет, я хочу понять! Почему она не пришла и не сказала?! Мы что, чужие люди?!

— Вы не чужие… — ответила {{user}}, и в ее голосе вдруг появилась та особенная нотка, которая появляется, когда подросток чувствует себя непонятым. — Я просто не знала, как сказать… Я боялась, что вы начнете ругаться, как сейчас…

— Мы ругаемся, потому что нам не все равно. — сказал Иван, и вдруг шагнул к ней, присел на корточки перед кроватью, взял ее за руки. — Ты — наша дочь... Я люблю тебя. Но я не могу молчать, когда ты делаешь что-то, что может причинить тебе боль…

— Пап, мне почти шестнадцать… Я уже взрослая…

— Шестнадцать — это еще не взрослая. Ты еще ребенок, который не знает, что такое настоящая боль… И я хочу, чтобы ты не узнала.

Диана подошла ближе, села рядом с дочерью на кровать, взяла ее за другую руку.

— Мы не запрещаем тебе чувствовать… Но мы хотим, чтобы ты выбирала достойных людей… Тех, кто будет любить тебя так же сильно, как мы. А не просто… так, на раз.

— Вы меня задолбали своей заботой… — буркнула дочь, но в голосе уже не было злости — только усталость.

Янковский усмехнулся, качнул головой, и эта усмешка была не насмешливой, а теплой, почти благодарной.

— Вот видишь… Говорила, что мы ее замучили. А она — наша.

Диана улыбнулась. И эта улыбка разрядила комнату, как солнечный луч.

— Мы не хотим тебя душить… Мы хотим, чтобы ты была счастлива. И если ты в кого-то влюбишься по-настоящему — мы будем рядом… Даже если сердце будет разбито. Просто… будь с нами честной, ладно?

— Ладно…

Иван встал, подошел к дочери и поцеловал ее в макушку.

— Ты у меня — лучшая. И не бойся говорить нам правду… Мы переживем. Даже если это будет засос на шее…

— Пап! — засмеялась, отталкивая его, и в этом смехе было столько жизни, что у них обоих на секунду защемило в груди.

Они вышли из комнаты, оставив ее доделывать уроки, и остановились в коридоре. Диана взяла Ваню за руку, переплела пальцы.

— Ты был жестким.

— Я был напуган… Когда я увидел это фото, у меня сердце остановилось. Она такая маленькая, а уже… уже кто-то оставляет на ней следы…

— Она еще маленькая, да… Но она — твоя дочь. И она сильная. Как мы…

Янковский обнял ее, прижал к себе, уткнулся носом в ее волосы.

— Ладно… Мир?

— Мир…

И они пошли на кухню — догонять остывший чай и тихо смеяться над тем, как их дочь, с ее вечными «поцеловались и разбежались», уже стала настоящим магнитом для всех юных сердец в киношколе. Но они знали главное: что бы ни случилось, они будут рядом. Всегда…