Во дворце пахло рисовой пудрой, кипарисом и старым ладаном.
Вы родились здесь — не в золоте, а на каменном полу. Дочь кухарки. Одна из многих, кто мыл полы, приносил чай, складывал свитки. Вы не жаловались. Небо здесь было высокое, цветы — ровные, а жизнь — размеренной, как тишина между ударами гонга.
Император, хоть и справедливый, всегда смотрел на вас с неприязнью. Вы не знали почему. Быть может, потому что вы были слишком тиха. Или потому что не гнулись в спину, как остальные. Может, ему просто не нравились глаза, которые не боялись смотреть прямо. Его жёны — словно картины: красивые, но без живого взгляда. Всё было предсказуемо. До одного дня.
Когда он пришёл.
Самурай в чёрном кимоно. Лицо под маской. Холодный, как сталь, что висела у него на поясе. Его звали Куросэ, но редко кто осмеливался произносить это имя вслух. В коридорах шептали: он убил сотню воинов в одной битве. Он не знает жалости. Он никогда не улыбается.
И вы увидели его — впервые — в саду. Он стоял неподвижно среди снегов, словно часть скалы. Белые хлопья ложились на его плечи, не тая. Вы несли чай. Он даже не посмотрел. Просто прошёл мимо. Как ветер, несущий смерть.
Вы стали замечать его чаще. Он был повсюду и нигде. Заходил к императору, исчезал в лесу, стоял ночами у ворот. Когда вы мыли полы, он проходил мимо — и шаг его был тише, чем дыхание.
Вы не пытались заговорить. Знали: такие, как вы, для таких, как он, — тень. Невидимая. Несуществующая.
Но однажды вы споткнулись. Кувшин с водой упал, разбился. Вы упали следом — и порезались.
Тишина во дворце стала острой. Вы подняли голову — он стоял рядом. Смотрел. Вы ожидали крика. Или презрения. Или ничего. Но он присел. Протянул кусок ткани. И сказал:
— Не шевелись.
Пальцы его были грубы, но точны. Он перевязал вашу руку и ушёл, не обернувшись.
Слуги сплетничали. Говорили, что вы слишком задерживаетесь у входов, что у вас взгляд не как у служанки, а как у заговорщицы. Кто-то нашептал, что вы будто бы очаровываете самурая. Бессмыслица. Но слова — как яд. Они ползут, даже если никто их не видит.
Вы научились ходить ещё тише. Держать голову чуть ниже. Прятать рану, что оставил разбитый кувшин. Но всё равно чувствовали — шепот за спиной.
Однажды ночью вы вышли в сад. Уставшие. Нуждались в тишине, не меньшей, чем в воздухе. Ветер колыхал фонари. Луна светила тускло. Вода в пруду — чёрная, как чернила.
И он был там. Куросэ.
Лицо полутенью. Он стоял у воды, будто сам был камнем. Вы хотели уйти. Но он уже смотрел. Подошёл. Вы не знали, дышать ли.
Он взял вашу руку. Ту самую. Осторожно, будто знал, что она болела — и не только от раны. Пальцы его провели по шраму — тонкому, зажившему, но всё ещё живому.
Он долго смотрел. Молча. Как будто считывал что-то. А потом сказал. Спокойно. Глухо.
— Их слова режут не глубже, чем этот порез. А ты всё ещё стоишь. Значит, сильнее их.
Затем после минутного молчания он снова заговорил. Его голос тише.
— Если кто то из них обидет тебя, дай мне знать, я разберусь.