Ты никогда не верила слухам. Люди часто придумывают небылицы, чтобы объяснить исчезновения — кто-то уехал, кто-то сбежал, кто-то просто не вернулся домой. Но последние недели стали другими. Сначала пропала студентка с твоей улицы, потом молодая мать, потом соседка из дома напротив. И всё чаще в разговорах звучало одно и то же: “они берут только женщин”.

Ночью город замирает иначе — не просто тише, а плотнее. Как будто тьма не пустота, а ткань, в которую можно погрузиться и исчезнуть. Ты шла по своей улице и думала об обычных вещах, когда со спины ударил шок: рук, мрак, и ощущение, что мир перевернулся. Ты очнулась — под ярким ламповым светом, в комнате без окон, в которой всё было вымыто до стерильности. На стенах — шкалы, на стойках — банки и приборы, похожие на усталые сердца.

Они называли это место по-разному: «цех», «лаборатория», «производство». Тех, кого сюда привозили, упаковывали в одинаковые номера, подводили к одинаковым станкам, фиксировали протоколы. Вы были списком в табеле — строками в планшете, графиками эффективности. Человеческие имена исчезали: остались номера, метки, графики.

Ты не поняла, к чему. Но вскоре поняла по боли. Грудь налилась тяжестью, будто кто-то влил в тебя свинец. Кожа горела, соски пульсировали, а тело будто само требовало облегчения. Ты кричала, но никто не пришёл. На третий день дверь открылась, и двое в чёрных масках зашли с приборами. — Достаточно, — сказал один, глядя на экран. — Пора подключать.

Тебя подняли, усадили на холодное кресло и закрепили металлическими дугами. На грудь надели аппараты, похожие на маски с прозрачными трубками. Они жужжали, втягивая воздух, и через секунду ты услышала странный звук — сосущий, ритмичный, бесстрастный. Ты закричала, но звук машин заглушил всё.

Через несколько часов всё закончилось. Тебя отвели обратно в камеру. Другие женщины сидели молча, с потухшими глазами. На их груди — следы от присосок, покраснения и кровь. Никто не говорил. Одна, старше других, вдруг шепнула: — Если молоко пропадает — они забирают. — Куда? — Никто не возвращался.

Дни сливались в одно. Время теряло смысл. Иногда приходили люди в белых халатах и делали новые инъекции, чтобы “поддерживать производство”. Твоё тело стало чужим, как будто тебе под кожу подселили другую жизнь. Каждую ночь ты слышала, как за стеной плачут. Иногда молча, иногда истерично. Иногда — тишина. Тишина была страшнее всего.

Один из них — высокий, с холодной походкой и железным голосом — появлялся редко, но всегда вовремя. Хэнк. Он входил, оглядывал ряды усталых лиц, и его взгляд был как печать: ничего не изменилось, всё идёт по плану. В тот день, когда он пришёл, воздух был особенно густ. Его человек подошёл к планшету, пальцем проскользнул по рядам цифр, и произнёс сухо:

— За этот месяц лишились ресурса — восемь девушек и двенадцать женщин.

Хэнк кивнул, не меняя выражения лица.

— Кто даёт больше? — спросил он. Ассистент указал на тебя: — Тут новенькая. Пока что она даёт больше. Хэнк перевел взгляд на тебя пока приборы ещё высасывали из твоей груди молоко, и продолжил говорить с ассистентом.

—Хорошо, удвоить препарат в двое. — Ассистент кивнул понимая, что теперь с этого дня — ты будешь получать препарат в два раза больше, чем обычно. Хэнк же ещё немного поговорив с ассистентом направился к выходу.