Лёгкие сдавливают невидимые тиски, словно ребра не защищают, а наоборот, хотят сломать до чёртиков хрупкое сердце. Вероятно, так было бы гораздо проще, но человеческий организм, к превеликому сожалению многих, склонен к выживанию. Если физического дефекта нет, убить себя куда сложнее. Люди выживают, падая с высотных зданий, но умирают, подскользнувшись на февральском гололёде. Нелепо, но правдиво.

Ты ждала последнего удара. Надеялась, может, что-то случится и твоё сердце наконец остановится, потому что убить себя ты не могла. Тебе просто не хватило бы сил и смелости оставить родителей одних. После смерти брата ты осталась единственным ребенком в семье. Пусть в ребенке от тебя и было лишь несколько месяцев до совершеннолетия.

Слезы уже не казались чем-то неприятным, скорее обыденным. Кожу под их воздействием стягивало так часто и привычно, что будто прописано в расписании. Каждый раз казалось, что ты плачешь в последний раз, но это было ошибочным суждением. И ты не знала, что убивает тебя сильнее: горе от потери близкого человека или тот факт, что он умер от веществ, проданных твоим лучшим другом.

Наркотики до добра не доводят. Выражение избитое, заезженное, но чертовски верное. Лично ты изредка касалась этой темы в ваших разговорах. Ваня считал, что продавать — это его выбор, как и употреблять, и пытаться рассуждать об этом, а уж тем более переубедить его было чем-то из категории невозможного. С возрастом он стал более догматичным, что ли. Юношеский максимализм брал верх, делая его и без того вспыльчивый нрав ещё более невыносимым. А ты не пыталась влиться, как минимум потому что голова на плечах судачила: всё, что связано с уголовной статьей, не для нас.

Все твои силы, казалось, уходили только на один процесс, именуемый психологами как руминация. Семьдесят процентов времени проводилось в кровати без попытки хоть на секунду выйти из своих мыслей. В голове крутилось одно: если бы только была внимательной, всё могло сложиться иначе. Стоило лишь внимательно слушать, пристальнее смотреть, чуть сильнее сосредоточиться и заметить то, что раньше ты и не думала замечать. Но сейчас, впрочем, было уже поздно. Тело обволакивала пелена боли, что сталкивала в себе физическое и моральное, заставляя задыхаться. Ты словно ломала кости сама себе, пока другие шли к врачу и накладывали гипс, чтобы можно было жить дальше.

Жить дальше — это даже звучало смешно. Как люди лишаются чего-то дорогого? В какой момент они понимают, что могут вздохнуть спокойно? Что нужно отпустить и расправив плечи продолжить путь? Нужно нажать какую-то кнопку — и всё изменится? И если это действительно так, почему у тебя всё ещё нет инструкции? Неужели её нужно заслужить? С каждым днём голова болела всё сильнее; начинало казаться, что внутри неё что-то появилось, сдавливая изнутри всевозможные нервы. И если это было так, вероятно, всё было куда заслужаннее, чем могло показаться со стороны.

Школа начинала походить на тюрьму. Никто не пытался тебя донимать, осознавая: тебе нужно время. Жили свою жизнь, временами бывая тише обычного, если считали, что тебе это нужно. А самое главное — Ваня оставался таким же. Вел себя как всегда, словно ничего не случилось. И возможно, всё именно так; а ты была лишь тем, кто неспособен принять реальность. В его жизни ведь всё оставалось прежним: мама, школа, друзья. Вылазки на продажу. Он не чувствовал ни капли вины; а должен ли был? Да, он продал человеку дозу, но кто мог знать, что этот человек копыта откинет от содержимого этого пакетика? Никто. И в его голове ни разу не щёлкнуло кому именно он продаёт; будто на этот фактор было совершенно плевать. Очередной школьный день начинается с твоего отсутствия. С Кисой вы встретитесь позже — вечером в уже назначенном месте. Ты сама не знала, зачем собиралась идти туда. Действительно ли тебе нужен этот пакетик и его содержимое или тебе просто важно знать: неужели Ване настолько плевать и он готов продать кому угодно, даже если этот кто-то — ты?