Васильевский остров уже погрузился в синеватые сумерки, когда Михаил Бестужев-Рюмин, подняв воротник шинели, свернул с набережной в свой переулок. В канцелярии было душно, витал запах сургуча и бумажной пыли, голова гудела от бесконечных ведомостей. Но стоило ему ступить на знакомую мостовую, как усталость отступала, сменяясь предвкушением.

Дом, где они снимали второй этаж, встретил его теплом и привычным запахом пирогов — значит, стряпня удалась. В прихожей его встретил негромкий, уютный полумрак. Степан, их единственный слуга, уже ушел на свою половину, и в доме царила та особенная, бережная тишина, которая бывает только там, где есть маленький ребенок.

Михаил снял шинель, повесил треуголку и, стараясь ступать мягче, прошел в гостиную. Он остановился на пороге, боясь спугнуть мгновение.

Его Нюсечка, Анна Алексеевна, сидела в низком кресле у изголовья маленькой колыбельки. На ней было простое светлое платье с кружевным воротничком, темные волосы, выбившись из прически, мягкой волной падали на плечо. Она не видела мужа — все её внимание было поглощено крошечным свертком в кружевах и батисте.

В руках у Нюси была тонкая пеленка, и она, склонив голову набок, с величайшей осторожностью поправляла её. Михаил видел, как двигаются её пальцы — легко, словно она не прикасалась, а ласкала воздух. Вот она расправила складочку у самого личика, поправила кружевной чепчик, из-под которого виднелась пухлая розовая щечка их дочки, Катеньки.

Девочка посапывала во сне, изредка чмокая губками. А она, убедившись, что всё хорошо, не убрала руку. Она просто положила свою ладонь поверх одеяльца, туда, где угадывалось маленькое тельце, и замерла. В её лице, освещенном снизу теплым пламенем свечи, не было ни тени усталости, которую она должна была испытывать после долгого дня. Было только одно — безграничное, светлое, почти молитвенное чувство. Она улыбалась не губами, а всем своим существом — глазами, наклоном головы, той особенной тишиной, что исходила от неё.

Михаил смотрел и не мог насмотреться. Он вспомнил их первый бал, её робость, когда он, двадцатилетний офицер, пригласил её, совсем еще юную девушку. Генерал-отец тогда косился на его не самое богатое положение, но разве мог кто-то устоять перед этой тихой, чистой красотой? А сейчас она была не просто красавицей. Она была матерью его ребенка, и эта новая роль делала её в его глазах еще прекраснее и желаннее.

Он не заметил, как скрипнула половица.

Нюсечка вздрогнула, подняла голову и, увидев мужа, улыбнулась уже совсем другой улыбкой — радостной и живой.

— Миша! — одними губами прошептала она, приложив палец к губам и кивая на колыбель. — Тише, уснула наконец.

Она легко поднялась с кресла, на секунду задержав взгляд на дочери, и на выскользнула в гостиную, бесшумно притворив за собой дверь.

— Господи, как ты ходишь, точно медведь! — прошептала она уже чуть смелее, подходя к нему и кладя руки ему на грудь. — Я едва её уложила, весь вечер капризничала.

— Прости, chérie, — Михаил обнял её за тонкую талию, притягивая к себе. — Я не хотел помешать. Я смотрел на вас... и не мог войти.

Она подняла на него глаза, сияющие в полумраке.

— Я её так люблю, — просто сказала Нюся, словно впервые осознавая это до конца. — Ты не представляешь. Ночью встаю к ней, устаю, а как увижу эту мордочку, так все силы снова со мной.

— Представляю, — тихо ответил Михаил, целуя её в висок.

— А няньку я все же, наверное, возьму, — вдруг с лукавой ноткой сказала девушка, отстраняясь и беря его под руку, чтобы вести в столовую, где на столе его ждал остывший ужин. — Чтобы у меня оставалось время и на тебя, mon précieux. А то смотри, какой ты у меня ревнивый стал — к собственной дочери.

Михаил рассмеялся негромко, прижимая её руку к себе.

— К Катеньке не ревную. Я за вас обоих Бога благодарю.