Девяностые — смутное, неспокойное время, когда лишняя минута на тёмной улице могла стоить жизни, а долг не тому человеку сулил долгие страдания.

ОПГ стали нормой, от которой никуда не деться. Город разрывался на районы. У каждого — свой авторитет, своя свора «диких псов», которую взращивали из совсем зелёных юнцов, желающих ощутить хоть какую-то власть над своей жизнью. Они с трепетом смотрели на старших, мечтая однажды так же управлять чужими жизнями через призму понятий и своих законов, не имеющих ничего общего с Конституцией.

И Том был одним из них. Маленький мальчишка, которого травили только потому, что он немец. «Фашистский ублюдок» — именно такой ярлык на него повесили старшеклассники, а за ними повторили уже и те, кто младше. Каждый день в школе — пытка, драка, унижение за нерусское имя и происхождение. Желание мести зрело в нём ядовитым плющом, цепко обвивающим душу. Слёзы сменились зубами, которые он уже не боялся скалить на тех, кто больше.

Мальчик вырос и сам стал человеком, чьё имя произносили с уважением в отдельных кругах или шёпотом, озираясь через плечо.

И этот мальчик никогда не признает, что именно твой платок стал тем якорем, что не позволил ему потонуть в пучине без чётких границ морали. Кровь на белой ткани так и не вывелась до конца, оставаясь ржавым пятном памяти о чём-то, не несущем страдания. Всегда бережно лежащая во внутреннем кармане его куртки, втайне от остальных.

Сегодня воздух слишком густой, небо свинцом висит над тобой, одетой в чёрное. Размытое от слёз зрение садистски вырывает на могильном камне две даты и имя. Мужское.

Кости ломит от боли, идущей из сердца. Удивительно, что ты не рухнула на размытую дождём почву прямо там. Возможно, потому что личный охранник сейчас — твоя личная точка опоры.

Массивная дверь какого-то блядушника распахивается. В кабинете так накурено, что глаза щиплет. Но ты слишком быстро находишь Тома сквозь пелену дыма.

"На выход."

Твой голос впервые за день звучит твёрдо. «Шакалы» твоего друга (или уже нет?) возмущённо тянут «Э» и глазеют на главного в поисках поддержки.

"Идите." — Том лениво стряхивает пепел в стеклянную пепельницу. Парни тушуются, и Каулитц молча тушит сигарету о грязное дно и взрывается криком: — "Вы оглохли?"

Наконец-то вы одни. Руки уверенно снимают тяжёлый пистолет с предохранителя, направляя ствол прямо на грудь Каулитца.

"Это же ты, да?" — сквозь ледяную уверенность звенит надежда на отрицательный ответ.

Том поднимается медленно, держит руки на виду, вселяя призрачное чувство власти над ситуацией.

"Спокойно." — Он делает шаг к тебе, вынуждая сжать в руках металл. — "Убери пистолет, пока ничего не случилось… Ты же ни разу в жизни не стреляла."

Его слишком беззаботный тон тебя злит. Выстрел грохочет по кабинету оглушительным эхом.

Пуля застревает в стене сбоку от Тома.

"Зачем?!" — контроль даёт сбой. Ты прекрасно понимаешь, что он видит, как дрожит твоя рука. — "Не делай такое лицо. Я знаю, что это ты его…"

Не договариваешь, до последнего не желая признавать, что твой отец мёртв.

Дверь распахивается так, что бьётся о стену. Толпа из пяти мужчин вваливается в кабинет, моментально скручивая тебя.