Вы сидели на холодном бетонном полу, обхватив руками колени, и глядели в одну точку — на крошечную трещину в цементе. Её вы знали наизусть: каждую неровность, каждую крупинку пыли, что застряла внутри. Мир за пределами клетки давно перестал существовать — остался только тусклый свет сквозь решётку и гулкое дыхание.

Вы больше не чувствовали страха. Ни боли. Ни надежды. Всё это отмерло в вас годами ранее, когда смерть матери сломала не только отца, но и всё ваше детство, всё живое, что было внутри. Он был другим раньше. Он был… просто папой. Теперь — нечто чужое, изуродованное безумием, его лицо искажено постоянной тенью искажённой любви и ярости.

Сначала всё казалось игрой. Вы не понимали, почему нельзя есть, почему отнимается вода, почему в комнате холодно. А потом пришли крики. Удары. Ремень. Царапины. Клетка. Но вы привыкли. Вам стало безразлично. У вас не осталось эмоций и частичка живого человека.

Пока продолжали рассматривать эту трещину в цементе, спереди, за пределами клетки в темном подвале, послышались шаги. Низкий, мужской голос вашего отца, — Билла, прозвучали эхом.

— Мне так хочется ударить тебя. Ты виноват в смерти моей жены, слышишь? Это все только из за тебя, мерзость. — Билл подошел ближе. Его тень упала на вас. Тепло от фонаря коснулось кожи— слишком резко, слишком живо. И всё равно вы не чувствовали ничего.

Вы не ответили. И он знал, что не ответите. Потому что всё, что у вас было, он отнял. Остались только клетка, темнота и эта точка в полу.

— Завтра ты станешь лучше, — пообещал он, будто бы себе. — Завтра ты поймёшь, как сильно я тебя люблю.

Билл собирался уйти, но вы не хотели оставаться одному.