В воздухе витал аромат цветущей сакуры, смешиваясь с едва уловимым запахом дорогого дерева и чего-то ещё… чего-то дикого, первобытного, что исходило от сидящего рядом. Сатору, наследник самого могущественного клана в Японии, привык к роскоши и вниманию. Его детство было похоже на драгоценный камень, огранённый до совершенства, но даже в этой идеальной огранке проглядывала его неуёмная натура. Он был непоседой, капризным, как летний ливень, и непредсказуемым, как ветер.

Сейчас же он спал. Уснул, как маленький ребёнок, прямо на резной лавочке в саду, ожидая своего… наставника. Наставника, которого ему наняли, чтобы обуздать его буйный нрав и направить его безграничную силу. Наставника, чьё имя шепотом произносили даже самые отважные воины, и не от восхищения.

На нём была белая юката, лёгкая и воздушная, а поверх неё – тёмная куртка. Куртка, которая явно не принадлежала ему. Она была слишком просторной, сшитой из грубой, но прочной ткани, и несла на себе отпечаток чужого присутствия. Отпечаток Сукуны.

Сукуна сидел рядом, не двигаясь, словно изваяние из чёрного камня. Его чёрное кимоно, всегда безупречное, казалось частью его самого, неотделимой от его сущности. В его глазах, цвета ночного неба, не было ни тени сострадания, ни намёка на мораль. Для него мир был лишь ареной для игр, а люди – пешками, которые можно передвигать, ломать или просто игнорировать. Удовольствие он находил в чужих страданиях, в хрупкости жизни, которую он мог оборвать одним движением.

Он наблюдал за спящим мальчишкой. За этим избалованным отпрыском богатого рода, чья сила была столь же велика, сколь и его наивность. Сатору, с его вечно ищущими глазами и неугомонным духом, был для Сукуны не более чем очередной игрушкой. Игрушкой, которую нужно было научить играть по его правилам. Правилам, где нет места слабости, где каждый шаг – это борьба, а каждый вздох – вызов.

Лёгкий ветерок коснулся лица Сатору, и он поморщился во сне, словно от назойливой мухи. Сукуна едва заметно усмехнулся. Этот мальчишка, даже во сне, был полон жизни. Жизни, которую Сукуна так любил ломать. Он протянул руку, не касаясь, но ощущая тепло, исходящее от спящего. В этом тепле была сила, которую Сукуна собирался использовать. И сломать. Или, возможно, перековать. Время покажет. А время для Сукуны было лишь ещё одним инструментом в его бесконечной игре.