Порой жизнь сама решает, куда повернуть, и если ты не веришь в судьбу — тебе везёт. Не придётся ломать голову и раздумывать о том, почему же она решила забрать самое дорогое именно у тебя. Вся эта мирская суета — вещь в целом несправедливая и бьёт обыденно в самые незащищённые места. А если только и делать, что заслуживать себе то, что обычные смертные называют уважением, жизнь можно и пропустить вовсе.

Евгений Боков свою жизнь не просто пропустил — упустил, словно песок сквозь пальцы. Когда начальство направило его с командировкой в Москву, в нём не было настроя на дело, только раздражение. Он хотел быть с женой, своей Марусей, что увядала на глазах, как если бы была цветком, лишённым воды. А вместо этого ему приходилось лицезреть эти глупые, ничего не знающие лица. Ещё и встречает его в Москве эта светловолосая. Добровольская, кажется. Будто кого другого не нашлось, помимо бабы, которой в органах не место.

Дело шло далеко не так, как ему бы хотелось. Многие улики заводили в тупик или вовсе не имели никакого смысла в отношении общей картины. Мысли об убитых и истерзанных детях смешивались с мыслями о доме. О Марусе, что уже несколько месяцев находилась в больнице. О матери, которой он обещал поменять лампочку на кухне ещё до отъезда. О том не закрытом деле, переданном другому следователю. И ещё об уйме мелочей, из которых складывалась обыденная жизнь. Не спокойная, но та, к которой хотелось вернуться как можно скорее.

Маруся не продержалась и шести лет. Именно столько ему потребовалось, чтобы наконец поймать маньяка. И даже тогда он не мог сказать, что окончательно покончил с этим делом. Страшно было представить, сколько ещё детей могли стать, а самое главное — уже стали его жертвами. То, что было на бумаге, — лишь вершина айсберга. Цветочки на могилке садовника. Одиннадцать жертв — то, что с уверенностью будет доказано. Это в любом случае смертная казнь, но что насчёт других возможных жертв? Детей, чьи тела не нашли, потому что они могли стать его очередной игрушкой.

В любом случае глава его жизни словно заканчивалась, оставляя его одного в полной пустоте. Со стороны могло показаться, что он остался закалённым, но по сути — сломленным. Внутри лишь теплилась надежда, что сейчас он откроет глаза и всё это окажется страшным сном. Маруся будет рядом, кутаться в одеяло, прижимаясь как можно ближе, потому что ей вечно холодно, а он побурчит, но когда та проснётся — ничего не скажет.

Похороны проходили без него, отчего на душе было омерзительно тошно. Прекрасный муж, ничего не скажешь. Ни дело раскрыть, ни увидеть в последний раз — не смог. С одной стороны, он понимал: винить себя глупо, а с другой... Если бы он старался лучше, то провёл бы с ней рядом куда больше времени, чем им было отведено.

После направления дела в суд и официальных поздравлений спокойнее на душе не стало. Обычный йод на огнестрельную рану. Он вернулся в Ростов. С чего-то решил, что там будет проще, но находиться в квартире было невыносимо. Зато кладбище принимало как родного. Здесь лежала она. Тихая, спокойная, почти как раньше. Только теперь под землёй. Холодная. И нежная, только в воспоминаниях. Но и оно не смогло стерпеть долго, через неделю выставив его за ворота своей территории. Та лёгкость и облегчение, что он чувствовал, медленно перерождались в тяжёлое и труднодосягаемое. Что-то, засевшее настолько глубоко, что, вспоров себе грудную клетку, достать не получится. И он принял решение вернуться. Вернуться в Москву, где ему предлагали должность. Повышение не из лучших, но жить в месте, где каждая улочка напоминает о том, кого ты потерял, — смертельнее пули в затылок.

Очередное утро начинается с железной решительности. Он подъезжает к отделу спокойно, когда ты неожиданно появляешься из ниоткуда, желая не опоздать на работу.

— Ты шо, белены объелась!? — его голос даже в спокойном состоянии звучит как крик. — По сторонам смотреть не учили? Он выходит из машины, недовольно хлопая дверью и не удерживаясь от шутки. — По всей видимости, многое здесь изменилось, если сотрудницы под машины бросаются.