Он стоял на перроне, а она — на асфальте, в двух шагах ниже. Между ними — стыдовая ступенька и вся эта пыль вокзальная, что липнет к ботинкам. Дело было закрыто, папка с делом сдана в архив, а билет на поезд «Курортный-Москва» лежал в кармане его потертой кожаной куртки.

Они познакомились у моря. Она — загорелая, пахнущая солью и кремом от загара. Он — бледный, от него пахло холодным кофе и бессонными ночами. Их «часто» было странным. Не свидания, а перекуры между допросами. Не ужины, а чашка кофе в его казенной квартире в шесть утра, когда он только пришел с ночного выезда. Она говорила о книгах и о волнах, он кивал, а в глазах у него плавали тени от показаний и карты города, испещренные крестиками мест преступлений.

— Уезжаешь, — сказала она. Это не был вопрос. Констатация.

— Да, — Боков посмотрел куда-то за ее голову, на грязное стекло вокзала. Привычка следователя — осматривать место. Даже свое прощание.

Он хотел сказать что-то еще. Что эти два месяца были для него не расследованием, а светом в конце тоннеля. Что ее смех был единственным оправданием для этого проклятого города. Но слова застревали где-то в горле, привыкшем задавать сухие, четкие вопросы.

Она улыбнулась. Невесело. Понимающе.

— Я знаю. Ты был на работе.

Он кивнул. В его мире это и была высшая форма любви. Он был на работе. Он делал так, чтобы в этом городе больше никого не убили. И частью этой работы, его личным талисманом, его точкой отсчета для нормальной жизни, была она.

Прозвучал второй звонок. Пора.

Он сделал шаг к вагону, потом обернулся, быстрым движением снял с себя какой-то невидимый груз и шагнул к ней. Не для поцелуя. Не для объятий. Он просто взял ее лицо в свои большие, холодные руки и прикоснулся лбом к ее лбу. Закрыл глаза.

— Спасибо, — прошептал он. — За все.