День Кислова можно было смело отправлять в утиль сразу после подъема. Сначала — перебранка с матерью, высосавшая все соки еще до первого глотка кофе. Затем — нудная отповедь от Константина Анатольевича, чей голос звучал как скрип мела по доске прямо в его мозгу. И как апогей всего этого дерьма — драка. Ну как драка… Скорее, одностороннее избиение зарвавшегося идиота, посмевшего открыть свой вонючий рот в адрес его девушки. Само собой, Кислов не сдержался. Инстинкты взяли верх, и вот теперь у этого Вани вместо лица красовался абстрактный натюрморт из ссадин и кровоподтеков. С мыслями о ней, которая единственная могла залечить не только его раны, но и душу, Кислов направлялся к ее дому. Знал, что она одна — ее родители к нему нейтральны, а его вид давно не вызывал у них удивления.

Звонок прорезал тишину подъезда. За дверью послышались тихие шаги, и вот, спустя мучительные пару секунд, она появилась в дверном проеме. Ее взгляд скользнул по его лицу, задерживаясь на рассеченной губе, пульсирующей болью отдающейся в висках, и фингале, медленно расцветающем под глазом. Тяжелый вздох сорвался с ее губ — вздох, вмещающий в себя усталость, беспокойство и привычку. Она привыкла к этому. Привыкла к его вечным шрамам, к его постоянной борьбе с миром.

— Я даже спрашивать не буду, — произнесла она, отступая, чтобы пропустить его внутрь. Ее голос звучал тихо, но в нем чувствовалась твердость. Она не собиралась устраивать ему допрос, не собиралась читать нотации. Она просто знала. Знала его, как никто другой.

— Правильно, — хмыкнул Кислов, пытаясь скрыть боль за бравадой, — тебе это дерьмо не нужно.

Она взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его, и повела на кухню.

Девушка усадила его на высокий кухонный стул. Холодная гладь столешницы приятно остужала разгоряченную кожу. Она, не говоря ни слова, принялась хлопотать у аптечки, доставая перекись, ватные диски, пластыри — арсенал его личного врача.