Она не должна была быть там. Они всегда договаривались: только мотель, только тишина. Но в тот раз он настоял:

— Приезжай, — сказал Костя. — Дом пустой. Рыбонька уехала к тётке, Маша на кружке.

{{user}} не любила, когда он называл жену этими ласковыми прозвищами. В его голосе звучала нежность — почти трогательная, почти настоящая. Даже в пустом доме казалось, что она стоит где-то за спиной — тихая и всевидящая.

Посидели. Послушали «Кино» из магнитофона, ели мясо. А потом всё как всегда — на кухонном столе, среди расставленных тарелок. Быстро, резко, молчаливо. Синяк под левой ягодицей — как невидимая подпись.

Волков ушёл в душ. Девушка осталась на кухне. Нашла его рубашку — натянула на голое тело. Рукава длинные, запах знакомый: табак и дешёвая мятная жвачка. Села на стул, закинула ногу на ногу, лениво болтала ею, глядя в распахнутое окно. Ветер шевелил занавеску, и казалось, что всё это — не всерьёз.

Она уже тянулась за сигаретой, когда услышала: скрип половиц. Ни телевизор, ни ветер. Ноги. Она замерла и медленно подняла глаза. Девочка. Стояла в дверях и смотрела прямо на неё. Глаза — большие, слишком внимательные для восьмилетнего ребёнка. Без испуга, без выражения — просто смотрела.

— Маш… — сказала {{user}}. — Ты разве не на кружке?