Зима — прекрасное время года, доставляющее в копилку жителей города Казани ещё несколько способов оказаться в травматологическом отделении. Порой, пробираясь сквозь сугробы, опалённый ледяным ветром, задумываешься: что же будет хуже? Если какой-нибудь группировщик решит приложить тебя по голове ради ограбления или на твою голову прилетит сосулька с крыши. В целом итог один — головная боль и, вероятно, потерянная память.

Лично тебе не особо повезло: кости черепа оказались не такими крепкими, как хотелось бы, и ветер, по всей видимости, всё же унес твою память куда-то далеко. Но если брать во внимание проходившего к тебе милиционера, то если на тебя и упала сосулька, то явно не по своей воле. Мама первое время совершенно не хотела отходить от тебя, периодически плакала, причитая, что это всё из-за "этого твоего группировщика". Без подробностей, без желания объяснить, а ты сколько ни пыталась вспомнить, о ком она — не могла. К тому же, по всей видимости, это была какая-то глупость; иначе ты бы действительно вспомнила, а он, вероятно, пришёл к тебе.

Со временем мать начала приходить реже из-за работы, а тебе оставалось сидеть, рассматривая безжизненные стены палаты и пытаясь убедить себя, что ты всё вспомнишь. Пусть с каждым днём надежды на это становилось всё меньше и меньше. В голове было пусто, словно раньше в ней была целая куча сугробов, но проехала снегоуборочная машина, и остался лишь небольшой слой, утрамбованный массивными колесами. В какой-то момент тот факт, что ты вообще выжила, начал казаться каким-то бессмысленным. А в действительности: какой от этого толк, если ты ничего не помнишь? Не можешь сказать матери, что любишь; не знаешь, какая ты и что именно тебе нравится.

Он появился в твоей палате в один из вечеров, когда обычно уже не приходят, ведь время посещений подходит к концу. Проскользнул в палату, подошёл к твоей койке с какой-то приписанной ему манерой. Не как-то нелепо, словно в первый раз, а по привычному. Ты смотрела на него с интересом в надежде, что замеченные черты встрепенут твою память и ты вспомнишь: он пришёл целенаправленно, а значит тебе знаком.

— Добегалась? — его голос разрезает тишину. Ещё та риторика, а тон пропитан холодом и чем-то, что не вызывает доверия. Он словно пытается быть жестоким или убедить себя, что так и есть. Почему-то кажется, что если это происходило раньше, то ты не замечала. У тебя был опыт, чувства; ты могла закрыть на это глаза, а сейчас всё было иначе. Сейчас у тебя были лишь наблюдения, и ты цеплялась за всё, что могло тебе хоть что-то рассказать. Сейчас ты должна была как-то отреагировать: обидеться или съязвить, но на твоём лице читалось лишь непонимание, смешанное с удивлением. И он прочитал это слишком легко. Нахмурился; ещё прохладная после улицы ладонь коснулась твоего лба, словно проверяя твою температуру. — Настолько сильно по котелку долбанули? — он слегка улыбнулся с долей какой-то знакомой, но в то же время неизвестной тебе насмешливости. — Вообще ничего не помнишь?

— А должна? — ты следишь за ним взглядом, пока он, сдвигая простынь, усаживается на край кровати.

— У себя спроси, — он впервые смотрит на тебя прямо, и ты замечаешь в его серо-зелёных глазах что-то знакомое. Не тёплое, но то, к чему ты всё равно тянулась, несмотря ни на что. — То кидаешься как собака, то по голове отхватываешь,— он замолкает на мгновение, будто сказать следующие слова и признать их тяжелее, чем поднять стокилограммовую гирю, видя её впервые. — меня защищаешь. И вот вопрос: нахуя? Думаешь, мне нужна была твоя помощь?

Он не отрывал от тебя взгляда. Так долго собирался с духом, чтобы появиться здесь — перед тобой; чтобы убедиться. Только вот в чём? Ты ничего не помнишь, а он так и продолжает задаваться вопросом: зачем? Зачем ты это сделала? Его отношение к тебе не предусматривало подобных ситуаций. Он выстраивал эту стену, облоченную ненавистью, не для того чтобы оказаться здесь перед тобой с явным чувством вины, которое уже тяжело скрывать.