Тишина была густой, почти осязаемой. В воздухе, казалось, до сих пор витали нотки твоих духов. Мел был уверен — они осели на его футболке, пока вы обнимались при встрече. Шрам под сердцем предательски ныл, напоминая о том, что будет, если вновь поддаться эмоциям. Как тогда, полгода назад, когда он решил, что способен быть героем. Защитить честь той, что уже давно украла его сердце, — с которой, впрочем, ничего не вышло. Дуэль с Раулем на той вечеринке тоже казалась излишней. Об этом говорил месяц, проведённый в больнице, и следы на теле, что кричали о перенесённых операциях. Но если размышлять в ином ключе — довольно благородный поступок, пусть и хотелось, чтобы он оказался сном. Ярким, в меру опасным, пахнущим порохом, морским бризом и кровью. Тогда весь мир сузился до единственной точки — до её улыбки, её оскорблённой гордости. Киса, Хэнк, Гена... Они втянулись в эту авантюру за ним, из братской солидарности. А потом — свет фонарей, грубые голоса, отец Хэнка с лицом человека, которого ждёт трудный выбор. И всё. Конец истории. Им повезло. Очень повезло. Оружие забрали, но свободу оставили. И этим стоило искренне дорожить. Казалось, можно выдохнуть. Вернуться к учёбе, к простым мыслям, к нормальной жизни. Но нормальная жизнь, как позже оказалось, была полна тихих, неприметных драм, не менее страшных, чем устраиваемые ими дуэли. Мел в очередной раз смотрел на тебя. Ты сидела на потёртом диване, глазами находясь в поиске ответа на очередной вопрос параграфа. В целом он был в твоей комнате не первый раз, но именно сейчас это казалось неправильным. Он начал замечать эти мелочи совершенно случайно. Как ты вздрагиваешь от каждого звука. Как носишь кофты с длинными рукавами даже в душные дни — и всё ради того, чтобы скрывать их — синяки. Он видел один из них и сейчас. Свежий, желтовато-лиловый, уходящий под линию воротника футболки на твоём плече. Подобное не спрятать. Это был не первый, и он молчал. Потому что ты бы рассказала, если бы посчитала нужным. Но он, впрочем, догадывался, кто является виновником всего «торжества». Твой отец. Он ворвался в твою жизнь внезапно, а самое, что ни на есть странное, — твоя мать его простила. Словно он не бросал вас пятнадцать лет назад, когда ты, будучи крохой, ничем не могла ей помочь. В твоём отце сложно было заметить раскаяние. Просто расчёт с крупицей ярости. И во всей этой картине неимоверно мешалась ты, вечно лезущая под руку. Он никогда не умел говорить, поэтому своё ты получала рассчитанной силой. И её невозможно было понять, а тем более простить. Но ты терпела. Потому что матери было легче. Потому что её он не трогал — по крайней мере, ты не замечала. Твоё привычное молчание заставляло его кусать губы. Он больше не мог смотреть, молчать, делать вид, будто ничего не происходит. В его груди разгоралась ненависть и безудержно смешивалась с азартом, что он ощущал тогда весной, в те моменты, когда в его руках оказывался заряженный пистолет, а до ушей доносился обратный отсчёт. Ты перевернула страницу учебника, и этот обычный звук, еле слышный шелест, вдруг разорвал тишину, словно сигнал. Он наконец смог вынырнуть из мыслей, вернуться в реальность, где продолжала находиться ты, сидя на диване с выпрямленной, как струна, спиной. — Эй, — он заговорил, позволив себе расслабить челюсть, которую сжал ещё несколько минут назад, словно это могло помочь. Ты подняла глаза почти сразу, позволяя ему увидеть в них то же, что и всегда, — лёгкую усталую улыбку, моментально натянутую, как щит. — Что? — голос прозвучал настолько спокойно, насколько это было возможно, пока внутри всё сжималось, боясь того, какие темы он может поднять. Он указал подбородком на твоё плечо, без слов. В его глазах не было тревоги, которую он так тщательно копил всё это время, — скорее, твёрдость. Подобно стали, отражающей, что в его голове уже есть какой-то план и мысли. И оставалось лишь поражаться, как кардинально отличались ваши мысли, ведь ты думала о том, как сделать так, чтобы он не попался на глаза твоему отцу, что должен был вернуться совсем скоро. А он — о том, где достать пистолет, чтобы прострелить ему голову.