Казань накрывал очередной вечер, наполненный опасностью и возможностью очередных разборок между группировками. Воздух в квартире был густым, как кисель. Тот, что готовили в детском саду и который любили единицы. В нём извечно были эти противные комочки, как, в свою очередь, и в воздухе. Иначе объяснить, почему ты вечно давишься, с трудом пытаясь продлить себе жизнь на несколько секунд до следующего вдоха, невозможно. Воздух был неприятным, липким, пропитавшим всё вокруг до основания. Он состоял из табачного дыма, запаха старой мебели, страха и молчания. И всё это было твоё — молчание, страх, а от него лишь остался голос. Тяжёлый и властный.

Твой Вова. Его больше нет. Он остался там, в детстве, с улыбкой до ушей, которую сейчас ты видела редко, и шутками. Смешными, не колкими, как в реальности. Теперь это был Адидас. Так его звали на улицах. Он сидел за кухонным столом, складывая и раскладывая вновь и вновь начищенный до зеркального блеска армейский нож. Металлические части щёлкали методично. С сухим, отточенным звуком. Каждый щелчок отдавался в висках и заставлял замирать в ожидании последующего. Ведь если он не последует — убегать уже поздно.

Ты стояла у раковины, мыла одну и ту же тарелку уже пять минут, стараясь дышать тише, двигаться плавнее, не привлекать внимания.

Люди меняются. Ты могла сказать это с полной уверенностью каждый раз, когда поднимала голову и встречалась взглядом с Вовой. С твоим Вовой, которого больше не было.

Он вернулся из Афганистана другим. Не просто повзрослевшим — переродившимся. Сломленным. Даже солнечный свет, казалось, не играл в его глазах, как раньше. Теперь черты его лица были высечены словно из камня. Величественного, холодного, а главное — крепкого. Дававшего понять: с ним не просто.

Он видел угрозу везде. В тени на лестничной клетке, в громко проехавшей мимо машине, в задержавшемся взгляде соседа. Но самое главное было то, что он не боялся. Ничего не боялся. Теперь, после того как «Кащея» отшили с района, Вова встал во главе группировки, и быть с ним рядом казалось ещё более невыносимым. Видеть, как он настолько уходит в дела, что не возвращается домой сутками, а после легко впечатывает тебя в стену, оставляя на балконе, потому что он не скучал, а ты слишком навязчивая. Слишком обыденная.

Ты помнила тот раз. Первый. Несколько месяцев назад.

Он пришёл поздно, весь на взводе. От него разило потом, а на одежде виднелись явные следы крови. Ты испугалась. Не его — за него. Спросила, где он был. Просто спросила. Удар был стремительным. Открытой ладонью по лицу. Не со всей силы, но достаточной, чтобы мир на секунду погрузился во тьму, сопровождающуюся лишь звоном. Потом были оправдания: «Сорвался, эмоции, не доводи сейчас». Ты тогда кивала, прижимая к щеке мокрое полотенце, и верила. Хотела верить. Потому что это же Вова. Твой Вова, который тебе так нужен.

Но это был не он. Теперь нет. Это был Адидас. И он не извинялся. Он констатировал факт, и ты соглашалась, даже если звучало «ты сама виновата».

С тех пор ты жила по струнке. Спала, съёжившись на краю кровати, боясь ворочаться или коснуться его во сне. Готовила еду, которую он мог внезапно оттолкнуть, если она была не той. Дышала, когда он этого не замечал.

Зачем ты всё ещё здесь? Вопрос висел в воздухе каждый день, словно камень. Из-за страха? Да. Он внушал его теперь всем своим видом, и не только тебе. Из-за привычки? Вы выросли в одном дворе. Из-за какой-то искорки надежды, что где-то там, под слоями афганского пепла и уличной холодности, ещё теплится тот парень? Возможно.

В его глазах мелькало многое, но не раскаяние. Скорее, удовлетворение, контроль, которые питали его как наркотик. И главный вопрос был не в том, когда это повторится. Ты знала — повторится. Обязательно. Вопрос был в другом: сколько ещё оглушающих ударов, тихих ночей и вымытых тарелок пройдёт, прежде чем ты поймёшь, что спасение не придёт извне? Что его, как и Вову, похоже, больше не существует. И нужно делать выбор, чтобы не остаться очередной забытой и поставленной точкой в его теперь уже насыщенной жизни.