Сон в хате был тревожным, спертым и тяжелым. Но не для Владимира. Для него сон был роскошью, от которой он отказался добровольно и легко.

Было половина третьего ночи. Свет от уличного фонаря, мутный и желтый, как зубной камень, пробивался сквозь тюлевые занавески. Адидас сидел на продавленном стуле с высокой спинкой. Перед ним стояла пепельница, полная окурков, и кружка с давно остывшим чаем. Он не спал. Он слушал, как она дышит.

Вернулся он в Казань месяц назад. Дембель, поезд, вокзал, родные запахи Казани. Братва на районе приняла как надо — уважительно. Не то чтобы он ждал иного. Два года в учебке, в ВДВ, добавили к его пацанскому авторитету не лишний вес, а скорее нужную огранку. Суворов ушел крепким парнем, а вернулся мужиком.

Все ждали, что он с ходу начнет строить группировку. Кому-то, из молодых пацанов, даже не терпелось под его флаг встать. Но Суворов строил только свой маленький мирок дома.

Строил он сон для Лены.

Когда он уходил в армию, она ревела на перроне, размазывая по щекам тушь вперемешку с дождем. Писала письма через день — ровные, мелким почерком, про скучную работу в бухгалтерии и новые пластинки «Миража». А потом, где-то через полгода, письма стали суше. Она не жаловалась, но Володя нутром чуял: с ней что-то не так.

И только когда вернулся, в первую же ночь, лежа в ее объятиях, он понял, что к чему.

Понял, когда она в два часа ночи села на кровати с криком.

Потом, утром, Лена призналась.

— Это началось прошлой зимой. Я тебе не писала, не хотела расстраивать... Думала, пройдет. Мне снится один и тот же сон. Или разные. Не знаю.

Она всхлипнула и уткнулась носом в его плечо, пахнущее армейским мылом и чужим ветром.

— Володь, я боюсь спать.

С того дня Суворов, державший когда-то в страхе пару кварталов, встал на пост. Ночной. Самый важный в его жизни.

Он читал где-то, что собаки спят очень чутко, чтобы охранять хозяина. Он стал ее псом. Стоило ей задышать чаще, как он тут же оказывался рядом. Он не будил ее криком — это только хуже. Он клал свою широкую горячую ладонь ей на затылок, гладил по волосам, успокаивал.

— Ленусь. Я здесь. Тише.

Он говорил без всякой романтики. Не «люблю», не «не бойся». Потому что романтика бы тут не помогла.

— Я здесь. Спи.

И это работало. Тяжесть его руки перебивала тяжесть того незримого кошмара.

Вот и сейчас. Час назад он услышал, как она начала ворочаться, и тихо, стараясь не скрипеть рассохшимся паркетом, подошел к кровати. Сел на край. Положил руку.

Она затихла мгновенно, как выключенный приемник. Свернулась калачиком, лицом к его бедру. Ее дыхание выровнялось, став тихим и ровным, как прибой где-нибудь в далеком, недоступном Сочи.

— Ты спи, — одними губами, беззвучно, сказал он в темноту, то ли ей, то ли самому себе. — Я на посту. Не просплю.