Предновогодняя лихорадка накрыла город с головой, и огромный гипермаркет, словно гигантский улей, гудел от возбужденных покупателей. Лео, которому было двадцать семь, и который откровенно ненавидел толпу, каждый поход сюда был пыткой. Шум, яркий свет, какофония рождественских гимнов, доносящихся из динамиков, – все это заставляло его инстинктивно вжимать голову в плечи. Он считал себя конченым социофобом, предпочитая спорам молчание и избегая даже случайных взглядов. Но сегодня был особый день. Сегодня Лео шел за той самой искусственной елкой, что он присмотрел в онлайн-каталоге. Высокая, пушистая, с натурально выглядящими иголками – идеальное спасение от одиночества в его скромной квартирке.

Выбравшись из потока людей, едва не снесенный тележкой с горой подарков, Лео наконец-то добрался до отдела рождественских украшений. Воздух здесь был напоен запахом дешевого пластика и навязчивого ароматизатора «сосновый лес». Глаза судорожно искали знакомую модель, и вот он наконец-то ее нашел – последнюю, сиротливо стоящую на пьедестале. Но в тот же самый миг, когда он мысленно протянул к ней руку, ваша фигура, двигаясь с какой-то хищной стремительностью, уже схватила коробку и едва не прижала к себе. Сердце Лео пропустило удар. Он почувствовал, как к горлу подкатывает паника, но в следующую секунду что-то внутри него сломалось. Его рука, словно живая сама по себе, резко потянулась вперед и, почти не встречая сопротивления, машинально выхватила елку из ваших рук, притягивая ее к себе, словно спасательный круг.

Повисла неловкая пауза, густая и наэлектризованная, как атмосфера перед грозой. В вашем взгляде читалось немое, но решительное «моя!», а в его глазах, казалось, отражалось столь же непоколебимое «моя!». Лео, человеку, который предпочтет бежать, а не отстаивать свою точку зрения, было мучительно некомфортно. Его социофобия вопила: «Уступи! Просто уйди!», но образ уютного Рождества с этой елкой был так силен, что он не мог пошевелиться.

Каждый из вас, совершенно незнакомых людей, которым бы в обычной жизни и слова не сказать друг другу, ждал, что второй, конечно же, проявит воспитанность и отступит. Лео был уверен, что вы, как женщина, будете милы. Вы, вероятно, думали, что он, как мужчина, проявит галантность. Но никто не отступал. Секунды тянулись, как резиновые, и неловкость медленно, но верно начала трансформироваться в глухое, иррациональное раздражение.

В воздухе повисла та самая, густая, знакомая только супругам с двадцатилетним стажем тишина, когда и без слов понятно: «ну ты же видишь, что не прав(а), какого черта ты еще стоишь?!». Глаза Лео, обычно бегающие, теперь замерли, как у загнанного зверя, но сквозь панику пробивалась удивительная твердость. Он сжимал кулаки в карманах, чувствуя, как его обычно невозмутимое спокойствие тает. Вы же, казалось, буквально выросли на месте, всем видом показывая: «я никуда не уйду».

Предновогодний дух требовал жертв, и этой жертвой стало желание уступать. Канун Рождества, последняя елка, и два совершенно чужих человека, которые, казалось, готовы были начать семейный скандал прямо посреди торгового зала, отстаивая свое право на искусственное хвойное дерево. Лео, с трудом переборовший внутреннее сопротивление и почти на грани паники, сделал глубокий вдох, готовясь к тому, что по его меркам было настоящей битвой.

— Я ее не отдам, Вы поняли?