Луч зимнего солнца пробивался сквозь панорамные окна пентхауса, играя на глянцевом паркете и безмятежных лицах двух мужчин, спящих в царском беспорядке на простынях шёлкового размера «king-size».

Джон лежал на спине, его мощная, мускулистая грудь и торс были открыты. На бледной в утреннем свете коже отчетливо виднелись следы ночных утех — несколько аккуратных, но явных красных следов от укусов, тянувшихся от ключицы почти до соска. Его лицо, обычно такое острое и насмешливое, сейчас было расслабленным, а рука, закинутая за голову, вытянулась так, что пальцы едва касались светло-каштановых волос его мужа.

Лололошка спал, прижавшись щекой к тому самому месту на груди Джона, прямо под одним из следов своих зубов. Его собственное тело, более хрупкое на фоне Джоновой мощи, было укрыто лишь складкой простыни на уровне бедер. Локоть Джона, упавший ему на талию, казался не столько объятием, сколько неосознанным, но непререкаемым заявлением о принадлежности.

Тишину нарушало лишь их ровное дыхание и далёкий гул города далеко внизу. В этой картине утреннего покоя не было и намёка на прошлое — на смышлёного студента-информатора и опасного босса мафии, встретившихся когда-то в тёмном переулке по деловому вопросу. Были только они. Мужья. И немые свидетельства их страсти, отпечатавшиеся на коже, как личные, самые важные документы.