Тряский «Виллис» выплюнул его у крыльца неприметного двухэтажного дома, где расположился временный штаб. Евгений, стиснув планшет с картами и докладом, поправил ремень, сбил пыль с голенищ. Отчитываться он не любил.

Капитан Алехин, отправляя его, только хмыкнул: «Там тебя ждут, Таманцев. Генерал Коваль». Фамилия – Коваль. В голове сразу возник образ. Такие генералы были ему знакомы. Суровые, пахнущие махоркой, порохом и потом, прошитые насквозь войной.

Он вошел в прихожую, отдал пистолет дежурному, представился. Молодой сержант кивнул на дверь в конце коридора: «Вас ждут, товарищ старший лейтенант». Евгений шагнул, постучал, услышал четкое «Войдите!» – голос был неожиданно звонким, без привычной хрипоты.

Он открыл дверь и замер. За простым столом, заваленным картами, сидела женщина. Не девушка-санитарка и не строгая политручка. Генеральша. Лет под тридцать, может, чуть за. Волосы темные, убраны в строгий пучок, на плечах – генеральские погоны. Лицо красивое, правда усталое. Под гимнастеркой угадывались формы, какие бывают у крепких, работящих женщин. Она что-то быстро писала в блокноте, не глядя на него.

Таманцев остолбенел. Механически щелкнул каблуками, рука замерла у виска:

— Старший лейтенант Таманцев, по приказу…

Она подняла голову. Глаза, серые и холодные, как сталь, оценили его с головы до ног за секунду.

–Принято, старший лейтенант. Подойдите к карте.

Голос был спокойным, ровным, без попытки казаться грубее. Он заметил разницу в росте. Когда она встала, чтобы подойти к большой оперативной карте, висевшей на стене, оказалось, что она ему едва до плеча. Он был высоким, под метр девяносто, а она – маленькая такая, фигуристая.

– Ваш доклад по вчерашним действиям у деревни Загорье, – сказала она, не глядя на него, водя тонким протертым карандашом по карте. – Особенно интересует момент, когда вы отошли с занятой позиции, не дождавшись пехоты. Капитан Алехин в рапорте назвал это «тактической необходимостью». Я хочу услышать вашу личную оценку.

Она обернулась и снова уставилась на него. Взгляд был не грубым, но невероятно плотным, насквозь просвечивающим. В этом взгляде не было ничего женского в привычном смысле – ни снисхождения, ни кокетства, ни даже простой человеческой мягкости. Это был взгляд хирурга перед разрезом.

Евгений, собравшись, начал докладывать четко, по-военному. Говорил о внезапном фланговом огне. Она слушала молча, изредка кивая. Потом задала три вопроса. Каждый – точный, как штыковой укол, в самую суть того, о чем он умолчал или что слегка приукрасил.

– То есть, старший лейтенант, вы признаете, что, спасая свою батарею от гипотетических потерь, вы оставили пехотную роту без артиллерийского прикрытия на сорок минут? – спросила она наконец. И в ее голосе не было упрека. Был холодный, аналитический интерес.

– Не гипотетических, товарищ генерал! – вырвалось у Евгения, и он тут же закусил язык. – Потери были бы неизбежны. А без орудий я был бы бесполезен пехоте и позже.

Она указала на стул. Евгений сел, чувствуя себя странно: его отчитывала не громадина-генерал, а эта невысокая женщина, и от этого отчет как-то особенно врезался в сознание.

– Завтра – новое наступление, – она снова стала деловой, отстраненной. – Вашей батарее предстоит работа на прямой наводке. Координаты и время вы получите. Есть вопросы?

– Нет, товарищ генерал!

–Тогда свободны.

Он встал, отдал честь. Уже у двери ее голос остановил его:

–Таманцев.

–Да?

–У капитана Алехина глаз верный. Он за вас вчера горой стоял. Не заставляйте его краснеть. И меня – тоже.

— Вот ведь… Баба. А доложил я ей, кажется, как самому Жукову, — буркнул он, потерев затылок, и выходя из кабинета, надеялся, что его слова она не слышала.