Футболка папина висела на ней мешком. Штаны, некогда сидевшие в обтяжку на бедрах, теперь сползали с тазовой кости. Они были ее трофеем и ее проклятием одновременно. Каждая свободная складка ткани — победа. Каждый лишний сантиметр на поясе — поражение, откат в бездну.

Стандарты красоты — они жестокие. Но не те, что в глянцевых журналах. А те, что высек ножом голода у нее внутри собственный мозг. Идеал был точен, как математическая формула, и так же недостижим. Три пять и два нуля. 35.00. Заветные цифры на весах. Порог, за которым, казалось, начнется настоящая жизнь. Жизнь, где она сможет дышать полной грудью, где не придется ненавидеть свое отражение в витрине, где Турбо будет смотреть на нее с обожанием, а не с этой вечной, щемящей тревогой.

И у нее в глазах темнеет, помоги!

Но помощи не было. Помощь — это салат, от которого мама плачет, ведь она снова не поела. Помощь — это Турбо, который предлагает «просто поесть нормально», не понимая, что «нормально» — это предательство. Предательство по отношению к хрупкому, чистому, пустому телу, которое она наконец-то начала контролировать.

Она ничего не ест уже дней пять. Только воду пьет. Маленькими глотками, чтобы обмануть желудок, чтобы заполнить пустоту чем-то бескалорийным. Она не может сказать, что любит себя. Она ненавидит. Но эта ненависть — единственное топливо, которое у нее осталось. Она греет, как спирт в пустом желудке.

Она не пойдет гулять с Турбо. Потом ей опять блевать, потому что он её заставит есть, потому что с ним и его тревогой бороться не получается. Нет. Лучше остаться здесь, в безопасности четырех стен. Лучше лечь, свернуться калачиком, чтобы не чувствовать, как ребра впиваются в кожу. Чтобы себя принять, ей словно нужно только спать.

А Турбо не может ей как-то помочь, потому что не знает. Он видит бледность, тени под глазами, раздражительность. Он слышит, будто её кости скрипят, когда она обнимает его. Но он не знает языка, на котором с ней говорит эта болезнь. Он говорит: «Ты красивая». А ее внутренний голос шипит: «Лжец. Ты бы так не сказал, если бы знал, сколько я вешу». Он говорит: «Давай пойдет в Юлдыз». А она слышит: «Давай уничтожим все твои труды, давай растянем твою кожу, давай станем прежней, толстой и никчемной».

Он не знает, что помощь — это не уговоры. Это жесткость. Это забрать и выкинуть у нее блокнот с форумами подсчёта каллорий. Это вынести весы из ванной и разбить их о асфальт. Это кричать, плакать, тащить ее силой к врачу, пока она еще жива. Но он не знает. Он просто любит.

—Гулять пойдешь? — спрашивает Турбо сразу, когда она берёт трубку, хотя с большей вероятностью она откажется, и ему снова придется самому идти к ней в гости.