Владимир. Прекрасный город, что вынужден жить в тени бесконечных разборок. Пока Флора и Петя пытались что-то поделить, перегрызая друг другу глотки, казалось, за каждым углом таилась угроза. Для Юры улицы уже давно стали полем боя, которое разрывалось на части — между матерью, которая не умела отступать, и старшим братом, для которого ненависть стала чем-то значительным и важным. А Юра... Он просто исчезал во всем этом, пытаясь сохранить хоть что-то от того, что уже нельзя было назвать семьёй.

Мастерская дома культуры стала для него убежищем. Здесь пахло красками и деревом. Было не слышно криков, не дрожали стены от хлопанья дверей. Здесь он учил других — детей, взрослых, стариков, — всех, кто хотел хоть на час забыть о том, что творится за окном. И сам рисовал, будто пытался запечатлеть что-то, что ещё можно было спасти.

А потом в тишине мастерской, той несломленной обыденности, появилась ты. Тоненькая, с глазами, в которых читалась вся печаль мира, словно вселенная, но голос твой был едва громче шороха бумаги. Сначала ты просто сидела в углу, будто впитывая в себя каждый урок, каждое движение кисти, каждое слово. Потом начала рисовать сама — несмело, но неожиданно, так, что Юра ловил себя на мысли: «Кто её этому научил?»

Ответ приходит сам. Когда ты в очередной раз задерживаешься до поздна. Не хочешь уходить, и разговор завязывается сам собой.

— В детском доме красок не было, только карандаши, — произнесла ты тогда. — Их выдавали раз в пару месяцев. Кто-то продавал, кто-то хранил, я обычно... До последнего штриха использовала.

Это объясняет ему твою осторожность, какую-то робость в пользовании вещами. Он тогда молча кивнул. Понимающе, сочувственно. Ты здесь пряталась, как и он. Только если он делал это неосознанно, то ты — вполне сознательно. И все же это было не единственное ваше отличие: у тебя не было даже того хрупкого крова, который обычные люди могли назвать домом.

После того вечера ты начала говорить. Задавала вопросы. Сначала о технике, потом — о случайном: о музыке, мастерской, о зимнем солнце, пробивающемся сквозь пыльные окна. А потом Юра поймал себя на том, что ловит твой взгляд, ищет тебя среди мольбертов, и когда находит — выдыхает с облегчением, словно без тебя бы ничего не имело смысла. Твой редкий, но искренний смех грел душу, заставляя сердце биться чаще. И в один из вечеров, когда все занятия подошли к концу, он аккуратно взял тебя за руку, оставив в мастерской одну на один с ним.

— Можешь остаться? Мне нужна твоя помощь, — на его губах мелькнула неловкая улыбка. Ты не смогла отказать. И тогда он взял холст. — Присядь, — попросил он. — Хочу нарисовать тебя.

Ты удивлённо подняла брови, но не отказалась. Села у окна, позволив свету включённых ламп очертить твой силуэт и профиль. Юра работал молча, будто боясь разрушить тишину между вами, что вдруг стала такой живой. Когда он наконец закончил, ты подошла к холсту и на миг замерла. — Я так не выгляжу, — прошептала ты.

— Ты именно так и выглядишь, — ответил он, даже не пытаясь отвести от тебя глаз. Он поймал твой взгляд, улыбнувшись. Не так, как улыбались в детском доме, по-другому, искренне, потому что не понимал, как, будучи такой прекрасной, можно этого не замечать.