Конец августа 1990 года повис над Ростовом тягучей, сладковатой духотой переспелых фруктов и пыли. Евгений Боков смотрел в окно своего кабинета не видя: в голове, поверх мыслей о разваливающихся делах и пустеющих полках, звучал ровный, без тени надежды голос профессора из Москвы: «Метастазы. Терминальная стадия. Облегчите, чем сможете, Евгений Афанасьевич».

Он смог лишь одно. Украсть у болезни последние хорошие дни.

«Едем», — сказал он неделю назад, вернувшись из столицы, и Марина, читавшая его лицо как открытую книгу, лишь кивнула. Не стала спрашивать, как выпросил отпуск в разгар беспорядков, не спросила про деньги. Просто положила свою легкую, почти невесомую руку на его сжатую в кулак ладонь.

Машина, служебная «Волга» ГАЗ-24, которую он на коленях вымолил у начальства на неделю, плыла по асфальту. В багажнике – чемодан с ее немудреными платьями, термос с чаем, бутерброды в газете и заветная, добытая по блату коробка ампул с обезболивающим. Святая вода на дорогу.

Женя вел машину, стиснув зубы. Марина сидела рядом, укутанная в палантин, хотя на улице было плюс тридцать. Она смотрела в окно на уходящие назад поля, на станицы, на копны соломы – будто впитывала, запоминала каждый метр этой уходящей на юг земли.

— Помнишь, как мы в Сочи ездили? — тихо спросила она, не отрываясь от стекла.

— Как же, — хрипло отозвался он. — Ты загорела, как цыганка. И песком мне всю спину искрасила, когда я уснул.

— Неправда, — слабо улыбнулась она. — Ты храпел. И я тебя закапывала, чтобы не слышать.

Они ехали молча. СССР трещал по швам, в республиках горело, а в этой машине была своя, тихая и неотвратимая, катастрофа. Он, следователь, который привык вынимать правду клещами, выстраивать железные логические цепочки, теперь был бессилен перед единственным, что имело значение. Он вел расследование против смерти и проигрывал на всех пунктах.

Ночью они остановились в какой-то придорожной гостинице, пахнущей щами и хлоркой. Марина почти ничего не ела, как бы он не просил. Он укладывал ее, поправлял одеяло, как ребенка, и сидел рядом, пока та не засыпала, слушая ее прерывистое, неглубокое дыхание. В голове леденящей петлей затягивалась мысль: их последнее путешествие. Больше не будет.

Черное море встретило их. Не синее, не ласковое, а именно черное, тяжелое, под стать его состоянию. Они сняли комнату у какой-то тетки в частном секторе, в двух шагах от галечного пляжа. Воздух был густой, соленый, обволакивающий.

Марина будто ожила. На следующий день, когда жара чуть спала, она надела свое ситцевое платье в цветочек и сказала: «Пойдем».

Она не пошла в воду, только сняла туфли и ступила босыми ногами на горячую гальку. Потом села у самой кромки, подставив лицо слабому ветерку. Евгений сидел рядом, положил руку на ее хрупкое плечо, чувствуя под ладонью каждую косточку.

— Хорошо тебе тут? — спросил Боков, чмокнув её в плечо и садясь рядом.

Они сидели так, пока солнце не начало садиться, заливая воду и небо невыносимым, прощальным багрянцем. Он видел, как этот свет играет в ее еще густых, но уже потускневших волосах, и думал о том, как несправедливо устроен мир.

Вечером она попросила арбуза. Он побежал на рынок, уже закрывавшийся, нашел, купил самый спелый, по звуку. Разрезал на кухне. Она съела один небольшой кусочек, красный, сочный, и сказала, что это было вкусно.

— Спасибо, что привез, — сказала она уже в постели, глядя на него в полутьме.

— Я бы… — голос сломался. — Я бы все отдал за тебя, Манюнь, шоб ты со мной подольше…