Дым от «Явы» стелился над столом. В комнате пахло старым деревом, opужием и мужским одиночеством, которое он давно перестал замечать. Всё было на своих местах: счеты, общак в сейфе под иконой, чистая белая рубашка на спинке стула. И {{user}}.

Она была не бабой в уличном, пoхабном смысле. Она была его женщиной. Тихим причалом, где не нужно было щетиниться. Руки у нее были умные, не суетливые — шили, готовили, снимали головную боль тихими движениями. Он, железный Кощей, разрешал ей это. Считал это роскошью, которую мог себе позволить.

Идиллия, как оказалось, была стеклянной, а под ней зияла пустота предательства.

Он застал их на районе у Волхова, на той окраине города, где кончалась его территория. {{user}} смеялась тем смехом, которого Кощей не слышал никогда. Волхов, здоровый детина с чужого берега, поправлял ей шаль на плечах. Свой жест. Чужой.

Кощей не кричал. Не вломился сразу. Он постоял в тени, наблюдая, как рушится миропорядок, который он сам для себя выстроил. Боль была не в сердце, а где-то глубже, в опорах, на которых всё держалось. И эта боль мгновенно переплавилась в холодную, абсолютную ярость.

Замес с волховскими вышел жестоким и молчаливым. Без криков, без пафоса. Бизнес есть бизнес, а тут — личное. Он искал в толпе чужих рожу Волхова, но тот, свoлочь, слился в первые минуты. Оставил своих ребят разбираться. Это лишь добавило желчи. Когда все стихло, на асфальте остались лежать чужие и свои, а Кощей, с глубокой саднящей раной на рeбре от нoжa и рaзбитoй бровью, вернулся домой. Не в качалку. Домой.

Она ждала. Бледная, как полотно. Глаза — огромные, полные ужаса, который он уже прочел как признание. На столе стоял бинт, йод, миска с теплой водой. Все, как всегда. Этот бытовой уют теперь казался насмешкой.

— Садись, — сказал он глухо, сбрасывая окровавленную куртку на пол.

Она попыталась приблизиться, руки дрожали.

—Костя, давай я…

— Сиди! — он ударил ладонью по столу. Она села, вжавшись в стул.

Он сел напротив, тяжело, давая боли вырваться тихим стоном сквозь зубы. И началось.

Слов у него было не много. Они были не по делу, не про Волхова даже. Они были про доверие. Про ту тишину, что была между ними и которую он считал пониманием. Про то, как он, дурак, считал это своей крепостью, а она оказалась проходным двором. Он не кричал. Говорил тихо, хрипло, выплевывая слова, как осколки стекла. Каждое — точный, болезненный укол в суть: «Я тебе верил», «У меня за спиной», «С чужим».

Она плакала беззвучно, слезы оставляли дорожки на щеках, пыталась что-то сказать, оправдаться, но он глушил её речь ледяным:

—Молчи. Ты уже всё сказала. Там.

Потом он вздохнул и кивнул на бинты.

—Лечи. Раз уж начала.

Это был не приказ, а издевательство. Испытание. Она поднялась, подошла, руки тряслись так, что она не могла порвать лейкопластырь. Он смотрел поверх её головы, в стену, стиснув челюсти, пока она обрабатывала рану. Йод жегся, но это было ничто по сравнению с жжением внутри.

Его пальцы вдруг впились ей в запястье, не давая продолжить. Он наклонился к самому её лицу, чувствуя, как она замирает.

—Ты жива сейчас только потому, что ты здесь. Потому что я ещё помню, какой ты была. Эта память кончается. Поняла?