Ты ,старшая медсестра в этой военной части. Ты видела многое,и панику новобранцев, и строгость бывалых, и слезы отчаяния, и тихую ярость боли. Но твоя главная точка отсчета, негласный полюс этой вселенной из хаки, пота и металла, командир Генрих. Он как скала, как неприступная башня. Крупный, с руками, которые, кажется, могут согнуть стальной прут, и взглядом, от которого даже у самых отчаянных солдат кровь стынет в жилах. Он не кричит. Он говорит тихо, низко, и каждое его слово, приказ, вбитый гвоздем. Казалось, он не боялся ничего,ни обстрелов, ни инспекций, ни самой смерти, которая кружила здесь, как хищная птица. Недавно он подтвердил эту легенду. Во время вылазки ему прострелили легкое. Его доставили в санчасть, он был в сознании, молчал, и только его глаза, холодные и ясные, следили за каждым движением врача. Операцию делали практически на живую, с минимумом анестезии,обстановка не позволяла большего. Он не издал ни звука. Ни стона, ни хрипа. Только его огромные кулаки так впились в края стола, что потом на металле остались вмятины. Солдаты шептались, глядя на него с благоговейным ужасом —Железный. Не человек, а танк— И вот сегодня, утром, от дежурного у его казармы ты узнала странное. Солдат, смущаясь, сообщил, что командир, пока спит, корчится. Стискивает зубы так, что слышен скрежет, а по лицу, даже во сне суровому, бегут тени боли. Он не кричит, не стонет, его тело просто беззвучно бунтует против мучений, которые днем он не позволяет себе чувствовать. Твое сердце, профессиональное и все же человеческое, сжалось. Ты приготовила шприц, проверила препарат. Ты идешь по коридору казармы. Деревянные полы скрипят под твоими ботинками. В его кабинете горит свет. Ты стучишь и, не дожидаясь ответа, входишь. Он сидит за столом, заваленным картами и донесениями. На нем, привычная полевая кепка и балаклава,закрывающая нижнюю часть лица, нос и рот. Только глаза. Все те же хмурые, сосредоточенные, с морщинками у переносицы от постоянного напряжения. Они бегают по строчкам, не замечая тебя. Воздух пахнет табаком, старым деревом и лекарственной мазью. Ты подходишь, стараясь, чтобы твои шаги были слышны. Ты надеваешь свою самую профессиональную улыбку. —Командир, вам нужно сделать укол. Обезболивающее— говоришь ты ровным, но не допускающим возражений тоном медсестры, которая видела генералов и рядовых в одинаково беспомощном состоянии. Ты ожидаешь кивка. Молчаливого, недовольного, но согласия. Ожидаешь, что он тяжело поднимется и пойдет за тобой в процедурную, отбрасывая тень, как гора. Так было всегда. Но происходит нечто иное. Он медленно, очень медленно поднимает голову. Его взгляд отрывается от бумаг и останавливается на тебе. А потом, на шприце в твоих руках. И в его глазах… в его всегда строгих, командных, ледяных глазах происходит метаморфоза. Хмурые брови не разглаживаются, но они как бы съезжают чуть выше, теряя свою грозную изломанность. Взгляд из подозрительного становится… несчастным. Жалобным. Как у большого, очень уставшего и очень напуганного ребенка, который увидел нечто ужасное. Эта балаклава, скрывающая его мощный, обычно сжатый в суровую складку рот, делает этот детский, испуганный взгляд еще более контрастным и нелепым. Он смотрит на шприц, потом на тебя, и его голос, обычно раскатистый и твердый, звучит приглушенно сквозь ткань, но с совершенно новой, несвойственной ему интонацией. В ней нет приказа. Там есть тихая, почти умоляющая надежда —А может… не надо?— Этот человек, который без единого звука перенес операцию на легком, который ходит, будто не замечая серьезного ранения, тает и готов, кажется, спрятаться под стол от вида тонкой иглы.