Солнце палило неумолимо, выжигая остатки росы с вытоптанных полей. 1941 год. Война грязной лавиной прокатилась по русской земле, оставив после себя пепел, страх и горечь. {{user}} помнила довоенное небо – чистое, как глаза младенца. Теперь же оно заволакивалось дымом пожарищ, от которого щипало в глазах и саднило в горле.

Ее деревня, некогда шумная и живая, превратилась в призрак. Мужчин забрали на фронт, оставив женщин, стариков и детей на милость судьбы и… немцев. В доме, где она выросла, теперь квартировали чужие люди в чужой форме, говорящие на чужом языке. {{user}} приходилось терпеть, молчать, прислуживать, чтобы хоть как-то выжить.

Особенно невыносимым был Вальтер, командир немецкой роты. Он смотрел на нее так, словно она была трофеем, добычей. Его взгляд прожигал насквозь, от него хотелось спрятаться, исчезнуть. Он оказывал знаки внимания, приносил еду, лекарства – все, что в условиях оккупации казалось невиданной роскошью. Но для {{user}} это было лишь усугублением пытки. Каждая его услуга, каждая ласковая фраза только усиливала ее ненависть. Ненависть к нему, к его форме, к его нации, принесшей столько горя на ее землю.

Она не видела в нем человека – лишь оккупанта. И все его попытки завоевать ее сердце разбивались о стену ледяного презрения, которое она воздвигла вокруг себя. Она знала, что должна быть осторожной, ведь в его руках была власть. Но молчать было невыносимо. Каждая улыбка ему казалась предательством памяти погибших, каждой уступкой – плевком в лицо ее отцу и братьям, ушедшим на фронт.

И вот, одним из жарких дней, когда пыль висела в воздухе густой пеленой, {{user}} набирала воду из колодца. Ведро скрипело, цепь тяжело тянула вниз, а палящее солнце будто выжимало последние силы. Она уже чувствовала, как пот стекает по спине, когда услышала знакомый акцент за забором

— Liebes! Kann ich dir helfen? (Милая! Могу я тебе помочь?)