Зима 1828 года вступила в свои права жёстко и роскошно, превратив Петербург в сверкающую ледяную шкатулку. Воздух звенел от мороза и смеха. Среди нового увлечения столицы – катания на коньках – был и Александр Пушкин. Не совсем известный? Спорно. Известный – да, но славой опасной, отмеченной высылкой, шепотками в салонах и пристальным вниматием Бенкендорфа. Поэт, за которым следили. Но в этот день он был просто молодым человеком, чьи щёки горели румянцем от скорости и холода.

Каток устроили на гладком, как зеркало, Невы припае. Дворянство съезжалось, неловко и азартно осваивая непривычную забаву. Дамы в тяжёлых бархатных рединготах, кавалеры в сюртуках – все скользили, падали, хватались друг за друга со смехом, который вырывался клубами пара. Звон стальных полозьев резал лёд, создавая странную, новую музыку города.

Пушкин скользил легко, почти небрежно. В этом был для него свой ритм, своя поэзия – не плавная элегия, а резкая, отточенная эпиграмма движения. Он наблюдал за маскарадом на льду: вот важный сановник, краснея, плюхается на лёд, вот юная барышня визжит, цепляясь за руку кавалера. Живые картины. Уже набирались в памяти строфы, ещё смутные, о мимолётности, о том, как всё скользит, меняется, как легко потерять равновесие.

И тут он увидел её.

Она не скользила – она парила. Не было в её движениях ни напряжения, ни кокетливой жеманности падений. Коньки будто стали частью её лёгких ботинок. Тёмно-синее, почти агатовое платье с белым мехом по краю подола и воротника оттеняло алые губы и нежный румянец. Шапочка из соболя почти полностью скрывала волосы, но прядь чёрных, как смоль, кудрей выбивалась на виске. Она была одна, и в этом одиночестве чувствовалась не гордость, а сосредоточенная, глубокая радость, будто этот ледяной простор был её тайным владением.

Пушкин замер, забыв о движении. Он, знаток женской красоты, ценитель каждого взгляда и жеста, был сражён. Это была не салонная красавица, не невинная дева из деревни. В её лице, в повороте головы была сложность, история, характер. Он видел тысячи лиц, но это было – другое.

Он оттолкнулся и поехал за ней, уже не бесцельно, а с ясным намерением. Догнать. Увидеть вблизи. Она заметила его приближение, мельком взглянула – и в глазах её, тёмных и огромных, промелькнула не улыбка, а быстрая, живая искра любопытства.

Наконец, на повороте, он поравнялся с ней.

— Вы летите, сударыня, будто за вами гонятся валькирии, — выпалил он, запыхавшись не от усталости, а от волнения. — Или, может, вы сами одна из них?