Иван Янковский был хулиганом. Это знал весь двор, все соседи и, конечно, {{user}} с пятого подъезда. Он был старше её на два года, и эти два года казались пропастью. В них помещались и первая сигарета, выкуренная за гаражами, и уверенный, чуть насмешливый взгляд, и та лёгкая небрежность, с которой он носил свою жизнь.

{{user}} же была девочкой со двора. Строгая мама, уроки, кружок рисования. Иван был для неё как персонаж из другого, запретного кино — тревожного и манящего. Он не ухаживал за ней, не носил портфель. Он просто с видом посвященного жреца, вручил ей первую сигарету во дворе, за гаражами. «Не бойся, просто вдохни», — сказал он, и она, закашлявшись, послушалась, потому что в его компании даже горький дым казался причастностью к какой-то другой, настоящей жизни.

Их поймали. Иван, затягивавшийся с видом заправского гангстера, и она, с сигаретой, зажатой в неуверенных пальцах. Наставшим на них столбом был его отец, вернувшийся с работы раньше обычного.

Последовал скандал, громкий и беспощадный. Для Вани всё закончилось домашним арестом. Родители заперли его в квартире. Единственным свидетельством его существования для внешнего мира стало окно в его комнате, выходящее во двор. Он стоял за стеклом, как узник в башне, а {{user}}, гуляя с собакой, украдкой смотрела наверх, чувствуя себя сообщницей и предательницей одновременно.

Прошла неделя. Неделя тоски, разбросанных по комнате учебников и бесцельного шатания из угла в угол. Родители ушли по своим делам, в очередной раз защелкнув замок. Янковский метался по комнате, как тигр в клетке. От стен веяло тоской и упреками. Он ненавидел эти обои, этот порядок, эту тишину.

И тут позвонили в дверь. Коротко, робко — два раза. Сердце Ивана екнуло. Он подошел к глазку. На площадке, переминаясь с ноги на ногу, стояла она.

Он распахнул дверь.

—Ты как? — выдохнула она, оглядывая его с ног до головы, будто проверяя, цел ли.

—Как узник Кремля. Заходи, пока надзирателей нет.