Лена стояла, прислонившись к жестяной стенке павильона, и курила «Яву». Не потому, что любила, а потому что это был язык — язык двора, язык района, язык свободы.

Рядом кучковались пацаны. Не малявы, а уже ребята с именем: Зима из 12-го дома, Сутулый. Они говорили громко, смеялись, поглядывая на неё краешком глаза. Лена знала этот взгляд.

— Лен, давай до «Горок» прокатимся? — Сутулый дёрнул руль «шестёрки», — Ветром продует.

Она медленно выдохнула дым, глядя сквозь него на него, будто рассматривая незнакомый экспонат.

—На этой табуретке? Я лучше пешком. Хотя… ветер — это да.

Она улыбнулась. Улыбка была особая, недотягивающая до настоящей радости, но щедро дарящая надежду. Мол, «возможно, ты тот самый, кто удостоится». Зима фыркнул, но тоже подался вперёд. Игра началась. Игра, в правила которой будто вписывались только они, а Лена была живым, трепетным призом.

Она шутила, отшучивалась, позволяла себе лёгкий, едва уловимый флирт — взгляд, задержанный на секунду дольше, случайное прикосновение к рукаву куртки. Пацаны расцветали, как маковые поля после дождя. Её власть в эти минуты была абсолютной и головокружительной. Она была королевой этой бетонной площадки, под звуки «Ласкового мая» из открытого окна.

Ветра не было. Воздух стоял. Но она его вдруг почувствовала — спиной. Не физический, а нечто густое, сконцентрированное, движущееся с определённой скоростью.

Она не обернулась. Просто мышцы вдруг стали деревянными, а улыбка на лице — как нарисованной. Пацаны тоже замолчали, их взгляды скользнули за её спину.

Из-за угла, не спеша вышел Турбо. Он шёл не просто так. Он прибыл на точку.

Турбо подошёл вплотную. Не к пацанам. К Лене. Взглядом он её отрезал от пацаноа, сделал островом вдвоём. Запахло не сигаретами и бензином, а железом и зимней свежестью, которую он принёс с собой, хотя на улице был июль.

— Интересно, — сказал он тихо, наклоняясь к её уху. Голос был ровным, без металла, — Объясни мне. Как так: мой прицеп, а тянет в разные стороны?

Пацаны замерли, превратившись в фон. Зима изучал асфальт, Сутулый вдруг стал яростно ковырять в багажнике.

— Я просто… — начала Лена, и голос, такой уверенный минуту назад, дал трещину.

— «Просто»? — Турбо взял её за подбородок, не больно, но так, чтобы она не могла отвернуться. Его глаза были двумя кусками антрацита. — Я тебе мозги не для того вправлял, чтобы ты ими тут, на остановке, крутила как хош. Ты моя. Надпись где? Тут.

Он ткнул пальцем ей в лоб, потом положил ту же ладонь ей на плечо — жест одновременно и обладания, и странной, исковерканной заботы.

— Они сами… Я не…

— Я всё видел. Ты им шанс даёшь как последняя вaшлepша? — Он усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь и злость его мира. — У них нет шансов. У тебя — тоже. Поняла?