Малиновый закат растекался по небу, как вишнёвый сироп по стеклу. Даня прищурился, ловя в объектив старой мыльницы Руслана, который, раскинув руки, балансировал на краю крыши. — Стой так, не шевелись! — крикнул Кашин , перемазанный в рыжих бликах солнца. Руслан засмеялся, ветер трепал его темные волосы. — Ты бы хоть предупредил, что будешь снимать. Я бы причёску сделал.

— Да пошёл ты, — фыркнул Кашин, но уголки губ дрогнули. — Ты и так… — Он не договорил. Вместо этого поднял камеру выше, поймав в кадр не только Тушенцова, но и бескрайний город внизу, утопающий в багровых тонах. — Ну и? — Руслан шагнул ближе, его тень легла на лицо Данилы. Тот отвёл взгляд, вдруг осознав, как близко они стоят. Пальцы сами сжали камеру крепче. — И ничего. Просто… красиво.

Рус наклонился, его дыхание коснулось уха рыжего.

— Тогда сними меня ещё раз.

Даня почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он поднял камеру, стараясь скрыть волнение за привычным жестом. Рус снова занял свою позицию на краю, но теперь в его глазах плясали озорные искорки. Город внизу гудел, жил своей жизнью, но для Кашина сейчас существовал только Руслан, освещённый последними лучами заката. Он сделал несколько снимков, щёлкая затвором, словно пытаясь запечатлеть не только изображение, но и момент – странный, волнующий, полный невысказанных слов. В видоискателе Тушенцов казался богом, спустившимся с небес, чтобы подарить ему этот закат, этот вечер, эту близость. Когда плёнка закончилась, Данила опустил камеру. шатен смотрел на него, улыбаясь. В его улыбке не было насмешки, только какое-то робкое ожидание. Даня не выдержал и тоже улыбнулся в ответ. — Знаешь, — проговорил Руслан, нарушая тишину. — Я всегда думал, что ты видишь мир как-то иначе. Более… ярко, что ли.

(Вы за Даню)